Чтение онлайн

— И как же идти, если мы тех дорог, о которых ты говоришь, не знаем? — не отставала Любава. — Не лучше ли пока спрятаться, а к Фотию верных людей послать?

— Было бы где вам укрыться, так бы и порешили. Но в ближайшей округе покоя не будет, быстро отыщут. Да и не придется, думаю, весь путь до Селоча вам проделывать. Вперед вас гонца пошлю, чтобы воеводе обо всем поведал, разъяснив заодно, где встречать с дружиной детей Светозоровых. А теперь посмотрите…

Прокл со шкуры сошел, взял в руку камушек, стал рисовать им на земле. По берегу Звонки на день пути спуститесь к Лебяжьему порогу. От негосвернете на зорьку, пойдете через лес. Без подсказки там не пробраться — злые места, заморочные. Потому у порога отыщете ворожею Диронью, она нужные тропинки знает, по имени моему их покажет. Заморочный лес обойдя, к Чурань-реке выйдете, а там уж самим решать…

Насторожился Прокл, прислушался.

— Птицы всполошились. Не занесло ли кого? Сидите здесь тихо, не высовывайтесь.

Старик вышел из пещеры. Он не ошибся: вскоре на тропе, ведущей вдоль крутого прибрежного склона в капище Перуна, появились два всадника. Прокл сделал вид, что целиком занят разведением жертвенного огня. Всадники неторопливо приблизились к нему, внимательно осматривая окрестности.

— Ну что, старик, о спасении своем Перуна просишь? — спросил один, усмехаясь в рыжие усы и похлопывая по сапогу сыромятной плеткой. — Правильно делаешь. Да только вряд ли тебе и Перун поможет. Не выступал бы против новой власти, не мутил бы старейшин, глядишь, не накликал бы беды на себя и сродственников своих.

Прокл выпрямился, сказал негромко:

— С тобой, Гудим, говорить мне не о чем. Ты вор и подлец, пригретый Климогой, всякому то известно. А вот как среди прислужников самозванца ты, Рогня, оказался? Видать, не без паршивой овцы в стаде. Отец славным дружинником был, погиб рано, не успел преподать сыну главных заветов.

— Отец за Светозора сгинул, а что нам за то воздали? — вскинулся Рогня, молодой вояка из конной сотни Гурия. — Ни надела земельного, ни животины какой!

— Воевода Гурий и коня мне дал, и доспехи знатные, и платит справно. Ему и служу.

— Прислуживаешь, юнец. Служат Вотчине, Правде и Совести! Но эти слова хозяевам твоим неведомы.

— Да что ты с ним лясы точишь?! — озлился Гудим на своего молодого напарника. — Делать надо что велено. Вяжи его крепче, волоком в город потащим, чтоб другим неповадно было.

— А не боитесь, что народ меня отобьет, возмутившись непотребным обращением со старейшиной?

— Тебя-то? — Гудим расхохотался. — Молись, чтобы не растерзало тебя простолюдье по дороге! Объявлено уж, что по твоему наущению волкодлаки на Ладор напали, Светозора загрызли. Все ведь знали о дружбе твоей с ведунами и ворожеями, а от них и до нечисти близко!

— Не поверит народ такому навету, — покачал головой Прокл.

— Уже поверил. Дом твой спалили, внуков едва на колья не посадили. Они, дурачье, говорить не хотели, где ты прячешься. Воевода, однако, и без них догадался, что на княжеском капище искать надо. Вот и послал нас за тобой, горемыка!

— Мне-то горе недолго мыкать осталось. Вам подольше придется — и в этой жизни, и в той, что за смертью каждому уготована!

— Не стращай, старик, не зыркай зенками — выколю!

— Очи мои хоть и слабые, старческие, а видят страшные муки, в подземном царстве Переплута вам назначенные! Гореть вам в реке огненной, леденеть в реке мерзлой, змеюгами извиваться под спудом реки каменной…

— Ну, вражина, я тебя предупреждал! — взъярился рыжеусый Гудим.

Отработанным движением он захлестнул хвосты плетки вокруг худосочной шеи старика, подтянул его, задыхающегося, на уровень своей груди — и вонзил два пальца в глаза Прокла. Диким смехом зашелся, услышав старческий вопль. Отбросив тело, в котором жизнь все еще теплилась, вытер пальцы о конскую гриву, сказал молодому Рогне:

— Что, в диковинку? Учись, щенок! С этими иначе не получается. Да и живучи они, спасу нет. К завтрему оклемается, если даже волочь его до Ладорских ворот.

— А что Гурию скажем? — спросил Рогня, ошеломленный зверством своего старшего товарища. Впрочем, не столько зверством, сколько бессмысленностью содеянного.

— Скажем, что простолюдинов удержать не смогли — камнями пробили глаза старику, покуда вели через город, — хмыкнул Гудим. — Не думай о том. Пошуруй-ка лучше в пещере. Говорят, старейшины в ней припрятывали всячину всякую, Перуна ублажали с запасом.

— Перуну все с жертвенным дымом передавалось, — возразил Рогня. — Не дело нам в пещере его копаться…

— Боишься, парень? Княжеского бога испугался, как недоросток?! — Разгоряченный насильник никак не мог успокоиться. — А вдруг золотишко там, серебро и каменья драгоценные? Все долги твои Гурию враз отдать сможешь, а?

— То моя забота, — угрюмо ответил юноша. — Ты с хранителем капища Перуна слишком вольно разделался — твоя беда или слава, не мне судить. Но негоже сейчас к идолу приближаться — кровь на нас. Захочешь поживиться — сам придешь, без меня.

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Гудим. — Давай к городу двигаться. Заждался небось Гурий пленника нашего.

Не признал он справедливость слов молодого воина, ибо гнева Перуна никогда не боялся. Однако сообразил, что одному, когда никто соглядать не будет, обшарить пещерные углы сподручнее — делиться награбленным не придется.

Всадники, волоча за ноги связанного Прокла, удалились в сторону Ладора. И лишь тогда Любава, прижимавшая к груди голову брата, оплетавшая его руками и ногами, дабы мальчишка не рванулся защищать старейшину, разжала свои крепкие объятья, упала лицом на медвежью шкуру и заплакала. Ни она, ни Владий не видели происходящего перед пещерой, но слышали все. Остальное подсказало воображение, с детства питаемое сценами не менее жестокими.

— Дело еще хуже, чем Прокл говорил, — вслух подумал Владий, едва затихли рыдания сестры. — И оставаться нам здесь никак нельзя.

Любава обессиленно прислонилась к камню.

— Прости, Владий, не знаю я, как дальше поступить. Всюду измены ждать можно. Кому верить, кого остерегаться? Горит земля Синегорья под нашими ногами, словно нелюди мы! Ни Перун, ни Мокошь не в помощь!

— Зачем неправду говоришь, Любава? — возмутился Владий. — Мы с тобой живы — мало этого? Чародейский перстень от смерти увел, старейшина не выдал, путь начертил — мало?! Утри слезы, сестренка. Не плакать — действовать надо.