Виктория
Шрифт:
Мы стоим в растерянности. Как так? И что теперь?
Делать нечего, домой пошли. Тут вижу: ветер несёт какие-то обрывки бумаги прямо на меня, портрет чей-то разорванный. Поймала обрывок, а это портрет Сталина: его нос, усы, лоб с зачёсанными волосами. А на помойках горами красные книги, знаешь, эти ленинские сборники, «Истории партии». Люди испугались и стали выбрасывать. Вот тут мы и поняли, что немцы будут здесь не сегодня, так завтра. Чудовищно, просто немыслимо…
Валя замолчала, пытаясь справиться с волнением, потом продолжила:
– Страшно было… Своих бандитов мы не боялись, хотя их было, наверно, много. Мы слышали, что стали грабить закрывшиеся магазины и склады. А вот немцев боялись, уже были наслышаны об их зверствах. Нам с сотрудницей повезло: возле бакалейного магазина раздавали крупы и сахар, нам досталось по три кило пшеничной крупы и сахара и по пуду муки. Это всё нам теперь пригодится.
Вика слушала и не перебивала, Валин рассказ её впечатлил.
– По шоссе шла толпа людей, как на демонстрации, только с чемоданами, мешками, узлами вместе флагов. А потом мне позвонили и предложили эвакуироваться с заводом в Куйбышев. Говорят, что и Сталин покинул Москву…
– Нет, он остался в Москве. Сначала хотел уехать, но передумал, только дочь отправил в Куйбышев, – уверенно сказала Вика.
– Ты это точно знаешь? – Валины глаза засияли надеждой.
– Абсолютно.
– Слава богу! – выдохнула Валентина. – Теперь я знаю, что Москву мы отстоим.
– Это только так говорят, а никакого бога нет, – влез с замечанием Серёжа.
– Отстоим, я знаю, верь мне. И до самого Берлина дойдём, и красный флаг будет развеваться над Рейхстагом.
– Ты так уверенно говоришь, что я верю, – улыбнулась Валентина.
– И верь. Это точно, как завтра взойдёт солнце.
– Вика, а родители у тебя живы? – Отхлебнула чай из чашки и отставила. – Остыл совсем…
– Отец умер три года назад, а мама… она далеко, в Ташкенте. – Ей почему-то пришёл в голову Ташкент.
– Ты получаешь от неё известия?
– Нет.
– Не переживай, с твоей мамой всё хорошо, – поспешила успокоить Валя, заметив, что Вика помрачнела. – Ты сама напиши ей до востребования или телеграмму отправь.
Если бы можно было! Но как? Написать на конверте: вручить адресату в мае 2017 года? Бред же… Хотя…
Вика задумалась, потом взяла карандаш и начала писать: «Мамулечка! Если ты читаешь это письмо, значит, задуманное у меня получилось. Я жива и здорова и очень надеюсь, что вернусь домой…»
6
Очередь в милицию начиналась от кабинета, а заканчивалась на широком крыльце здания. К счастью, двигалась она довольно быстро. Те, кто заявлял о потере паспорта, отправлялись к молодой женщине в синей форме и берете на тёмных волосах. Документы на прописку принимала другая, постарше.
Вика нервничала, стискивала кулачки.
– Фамилия, имя, отчество, дата рождения? – скороговоркой тараторила милиционерша.
– Фомина Виктория Александровна, десятого мая 1913-го.
– Когда и где утерян паспорт? Где бомбили? Возле Москвы?
Она записала данные, обстоятельства утери паспорта, заверив, что после тщательной проверки будет новый паспорт. Взяла бланк, выписала временную справку.
«На что я надеюсь? – думала Вика дорогой. – Сделают они запрос, и выяснится, что никакой Виктории Фоминой 1913-го года рождения не существует. И что потом?
Ах, если бы вернуться домой! Как так вообще вышло, что я попала сюда? Угодила в какой-то портал, или что там бывает? Если так, то выход должен быть там же, где и вход…»
– Ты чего пригорюнилась? – тронула её за руку Валя.
– Да так, задумалась… Валя, мне надо на рынок.
***
Продать крестик с цепочкой она решила ещё вчера – денег не было ни копейки. Надо покупать продукты, бельё и кое-что из одежды; мыло, зубной порошок, щётку… А зарплату она получит только через месяц, этот месяц надо как-то жить. Висеть на Валиной шее было совестно. Очень жаль крестик, но больше ничего ценного у Вики не было.
– Зачем тебе на рынок? – удивилась Валя.
– Хочу продать крестик, деньги нужны.
– Покажи крестик.
Вика сняла витую цепочку и вложила в Валину ладонь. Крестик был тонкой работы, с фигуркой распятого Христа со склонённой головой, увенчанной терновым венцом.
– Это ценная вещь. – Валентина полюбовалась блеском золота. – Ты верующая? Я и не знала…
– Это мамин подарок.
– Тогда она вдвойне дорога, – задумалась Валя, – зачем тебе продавать? Мы обойдёмся, продукты есть и деньги есть.
– Валечка, спасибо, но я так не могу. Все мои вещи пропали, у меня даже сменного белья нет.
– Тогда я с тобой пойду, знаешь сколько жулья на рынке? – Валя взяла её под руку. – Цепочку продай, а крестик оставь, раз он тебе дорог. Его на шнурке носить можно…
Вика сняла крестик с цепочки и убрала в карман куртки, застегнула на кнопку, чтобы не потерять.
***
Старейший Троицкий рынок в Самаре имел свою давнюю историю. Когда-то на Троицкой площади возвышалась церковь Святой Троицы с садом, с городскими часами на колокольне. Было своё «лобное место» с помостом и столбом, где наказывали плетью преступников; обжорные ряды, каменный торговый корпус и Гостиный двор. Было шумно, людно… По рынку ходили торговцы квасом, сбитнем, мороженым в деревянной лохани. И продавали пирожки с разными начинками, в том числе самарские пирожки с картошкой. Как бы Вике сейчас хотелось съесть такой пирожок!
Они с Валентиной прошли к рядам, посмотрели, что и почём продают.
– Четыре тысячи проси, – учила Валентина, – вещь дорогая: вон какая цепочка толстая. Даже четыре с половиной проси – это немного.
Вика пристроилась рядом с женщиной, продающей кирзовые сапоги, повесила цепочку на ладони.
Сначала к ним никто не подходил. Редкие прохожие цепляли взглядом цепочку и шли мимо. Она начала волноваться: а вдруг никто не купит?
Тот мужчина в ушанке с цепким оценивающим взглядом появился неожиданно, будто вырос из-под земли. Поймал рукой покачивающуюся цепочку, достал из кармана лупу и стал рассматривать, прищурив глаз.