Чтение онлайн

— Здравствуйте, мне к Богдану Семёновичу, — бодро доложил Иван, кинув косой взгляд на потеющего незнакомого толстячка в костюме-тройке. Тот ёрзал на жёстком диване, словно заранее пытался угадать, какую ему клизму пропишет могущественный цензор, и крепко держался за кожаный портфель.

— Козачёв Иван Николаевич? — уточнил прилизанный. Видимо, среди секретарей он был старшим. Девушки-то сразу потеряли интерес к вошедшему, а вот он уставился на журналиста, как охотник на добычу.

— Он самый.

— Присаживайтесь, вас вызовут.

— Мне на половину двенадцатого назначено, — попытался надавать Иван, увидев, что стрелки настенных часов подползают к нужному времени.

— Ожидайте, — последовал кивок в сторону дивана для посетителей. — Вас вызовут.

Козачёв сел подальше от толстячка; он физически не переваривал людей, нервничающих столь откровенно перед ожидаемой встречей с боссом. Чего дёргаться-то? Если неизвестно, по какому поводу вызывают, сиди спокойно и листай журналы. Вон их сколько на столике. Следуя своим принципам, Иван показывал полное безразличие к происходящему. Он взял глянцевый журнал «Природа и человек», стал его листать. В какой-то момент тихо спросил:

— Долго маринует?

— Что, простите? — толстячок замер.

— Долго, спрашиваю, сидите?

— Полтора часа пересидел, — вымучил улыбку мужчина. — Там сейчас поэту Ракушкину мозги на место вставляют. Видать, слишком далеко разбежались по черепной коробке.

Козачёв хохотнул, вызвав укоризненные взгляды секретарей.

— Шутите — это хорошо, — подбодрил он толстячка. — Сами кем будете?

— Драматург Макарычев. Мне требуется резолюция Богдана Семёновича на мою новую постановку. Вот сижу, переживаю. А вдруг зарежет?

Журналист понял, что именно хотел сказать Макарычев. Боится за своё детище, а не за свою жизнь. Покромсает Языков пьесу — и ничего уже не сделаешь. Только интересно, а что за творение такое, что сам Глава цензоров им заинтересовался?

Дверь в кабинет Языкова распахнулась, наружу вывалился пожилой мужчина в помятом костюме и со съехавшими набок очками. Он нервно помахивал рукой, а другую держал у сердца. Проскочив мимо сидящих Козачёва и драматурга, мужчина вывалился в коридор.

— Господин Макарычев, проходите, — заявил прилизанный.

Толстячок прижал к себе портфель и с выпученными от страха глазами вошёл в кабинет, как в клетку с тигром. Иван настолько живо представил эту картину, что едва сдержал смех. Правда, нервный. Не очень-то приятно попадать под каток цензуры.

И снова потянулись томительные минуты ожидания. Стрелки часов так же медленно ползли по циферблату. Козачёву захотелось пить. Он решительно поднялся и подошёл к кулеру, набрал воды в пластиковый стаканчик и вернулся на нагретое своим задом место. Языков умел мариновать своих посетителей — в этом ему не откажешь. Казалось бы, ну сколько можно снимать стружку с провинившегося? Десять-двадцать минут, не больше. Не душещипательные же беседы ведёт Глава Цензурной Комиссии?

Журналист выпил третий стакан воды, пролистал все журналы и уже задумывался о посещении туалета, как из кабинета вывалился потный и мокрый Макарычев. Но лицо его светилось радостью. Портфель он уже не прижимал к груди, а держал в руке. Кивнув на прощание Козачёву, он быстро покинул приёмную.

Прилизанный секретарь перевёл взгляд с монитора на журналиста.

— Проходите, сударь.

Одёрнув пиджак, Иван зашёл в страшный кабинет, аккуратно закрыл за собой дверь.

— Здравствуйте, Богдан Семёнович, — громко поприветствовал он широкоплечего мужчину с грубыми чертами лица. Да и сам цензор был кряжистым, словно всю жизнь занимался тяжёлым крестьянским трудом.

— Проходите, господин Козачёв, — пророкотал Языков. С таким голосищем было даже странно, что ни единого звука не проникало в приёмную. — Присаживайтесь.

Он кивнул на стул, стоящий посреди кабинета, в пяти шагах от рабочего стола цензора. Этакая психологическая экзекуция. Иван был наслышан о таком способе воздействия на приглашенных к Главе ЦК «провинившихся» или «просящихся». Теперь сам оказался в таком положении. Осторожно присев на край стула, Козачёв выпрямил спину и обратил внимание, что в руках Языкова находится газета. Да, это была «Столица». Господин цензор словно намеренно дал полюбоваться названием родного для Ивана печатного издания, а потом положил его на стол. Широкая ладонь накрыла какой-то зелёный камешек — и уши у Козачёва на мгновение заложило. Всё ясно. Поставлен «купол тишины». Вот почему ничего не было слышно. Цензор, возможно, очень громко орал на провинившихся, но хотя бы придерживался этикета: не давал возможности своим секретарям слышать нелицеприятные высказывания шефа, заодно спасая посетителей от конфуза.

Откинувшись на спинку кресла, Языков сцепил пальцы рук на животе.

— Мне всегда казалось, что профессия журналиста требует объективности, честности, непредвзятости, — между тем совсем негромко проговорил хозяин кабинета. — Даже несмотря на независимый статус газеты, репортёр должен придерживаться журналистской этики. Я прочитал ваш последний опус, в котором вы очень живо, интересно, и с изрядной долей язвительности описали процессы, происходящие в области высоких технологий. Тему вы знаете, и я даже не стану укорять вас в откровенном лоббировании интересов одного концерна, коим управляет господин Шульгин. В конце концов, это не страшно. Вы заинтересовываете людей, заставляете их приобретать продукцию «Техноброни». Но именно последняя статья стала настоящим пасквилем, порочащим очень серьёзных людей.

Палец цензора поднялся вверх. Козачёв остался спокоен. Он и так знал, что Мстиславские начали по-тихому воздействовать на строптивых журналистов. Адамчик уже пострадал. Очередь за Иваном. Так чего нервничать? Вопрос в том, какое наказание изберут для него?

— Я всего лишь описал ситуацию, которая ярко иллюстрирует стремление людей за счёт чужих достижений обосноваться на узком рынке бронекостюмов, — пожал плечами Козачёв.

— Каких людей? — прогрохотал Языков, не повышая голос. — Можете назвать фамилии?

— В статье они указаны.

— И всё же я хочу услышать от вас эти имена.

— Извольте, Богдан Семёнович. Это княжич Мамонов, младший сын якутского князя. Он каким-то образом заполучил линейные двигатели, изобретённые Арабеллой Стингрей, и построил экзоскелет, полностью опирающийся на прототип «Арморекса» — американского бронекостюма…

— Стыдно не знать, господин Козачёв, кто был создателем линейных двигателей, — усмехнулся цензор. — Арабелла Стингрей, кстати, недавно получившая подданство Российской Империи, только развила идеи своего отца. Создал линейный двигатели именно он, а не его дочь. Ну да ладно, сейчас это не важно. А чем вам, а точнее — господину Шульгину не угодил княжич Мамонов?