Чтение онлайн

Неподвижный сценически «Эдип» развертывается как монография мифа, рассказанная музыкой без какого либо участия посторнних сил. Ни следа волнения, все удивительно спокойно и безучастно. Никакой суеты, никаких симпатий или антипатий. Моральный привкус только в том, какой музыкальной материей выражены та или иная ситуация. Герои действуют самостоятельно, без всякого посредничества. Появляются без всякой психологической подготовки и следуют друг за другом как ряд портретов. Портрет «Эдипа», портрет Иокасты, Креона и т. д. Действие в музыкальных портретах. «Эдип» не попытка музыкального мифотворчества, а музыкальный рассказ, такой, как если бы он был взят из дневника происшествий, с некоторым лирическим привкусом в виде хорового комментария, которым он снабжен по мере изложения «инцидента». В сущности это не что иное как музыкальный протокол.

Метафизический по сюжету — «Эдип» совершенно реалистичен по воплощению, что весьма характерно для этого произведения. Стравинский тронул в «Эдипе» мир трагедии, мифа и драматической лирики, во при этом он не отказался от реалистического существа своей техники, столь типичной для природы всей его музыки.

Как бы для самозащиты от трагедии, он этот реализм техники доводит в «Эдипе» до предельного выражения. Его формальный метод находится здесь в столкновении с трагеией, подчиняя ее себе. Как будто все препятствия заранее убраны с пути. Дорога вся расчищена. Нет неожиданности дра-

ДГЕ 011ЕРМ СТРАН 1111О КО ГО

мы, а уверенно» 1 , триумфальное шествие. Разгадка ясна уже в начале и неизбежно следует. «Эдип» Стравинского это антиномия столкновения метафизического и реалистического начал. У Стравинского доминирует формальная сторона и метафизика его темы не имеет над пим власти. Пафос «Эдипа.» не мифологическая тема и существо сюжета. Его пафос в музыкальном изложении этой темы. «Эдипа* можно считать «ложно»-классической музыкальной прозой, вспоминал по аналогии не музыку, а «ложноклассический стих Расина. Музыкальная проза «Эдипа» представляет собою как бы эклектический синтез архаики и романтики. Архаичны в 'Эдипе» его материя и почти весь его слог (сложение), но романтичен пафос этого сложения. При первом впечатлении, музыка «Эдипа» кажется безличным возвратом к пройденным тропам музыкального классицизма, но вглядываясь пристально, видишь, как изумительно «по своему» сказан каждый отдельный такт этой композиции, неповторимо, своеобразно, с точностью выражения, не допускающей сомнений.

• Музыка «Эдипа» кажется общей, потому что в ней нет никакой выдумки, никаких измышлений и вычурностей. Она нисколько не претендует на «новаторство», будучи нова по существу. Она скорее кокетничает тем, что возвращается в лоно «старой» музыки. В «Эдипе» Стравинский вернулся к основному и общему музыкальному языку. Утрата языка была основным злом новой музыки, которое привело к «вавилонскому столпотворению». Нужно ли создавать новый язык в музыке, или же вернуться к тому, который всегда существовал прежде? Это вопрос специальный, выходшг.й из границ данной темы. Во всяком случае, язык «Эдипа» старый, исконный язык музыки, но претерпевший изменения в такой же мере, как современный французский в сравнении с языком Расина или Паскаля.

«Эдип» эклектичен. Он походит на прошлое, ибо он ничего «нового» не яеззазт, но он по новому осуществлен. Здесь мудрость постижения, а не дер нов шие отрицания. Такое искусство трудно воспринимается потому что он), кис будто, ничего не меняет в нашем отношении .к вещам. В действительности, оно прежде всего меняет наше отношение к самому искусству и в этом главное значение вопроса. Произведения Стравинского последних лет и «Эдип» в особенности — относятся к тому действительно чистому Искусству (не в смысле эстетическом, а в смысле чистого тела, как бывают «чистые», и «нечистые» животныя, о которых говорит древняя литургия, которое отказывается служить подмену, которым занималось искусство конца 19-го и начала 20-го века. Искусство в эти эпохи стало, | попросту говоря, суррогатом религии, это было его основным пороком. Отрицая истинную и вечную религию, оно вместе с тем паразитически питалось ею. Создавая индивидуалистический религиозный суррогат в эту эпоху, религозный опыт подменивался опытом эстетическим. Теперь мы возвращаемся к тому, чтобы ввести искусство в область ему довлеющую, отказываясь от искусства, самоутверждающегося и фетишистского. Стравинский в «Эдипе» явно занял позицию «очищенную» от эстетического соблазна.

\ртм' лмч.е

Оп неуклонно шел к этому издавна, путем вес большого самоограниченц I отказа. 1> прошлом и он не был свобо ь I: от смешения религии и эстетики Вдоеху, когда Скрябин создавал Поэму Экстаза» и Прометея» — Странен ский создавал Весну Священную». Но у Скрябина это были радения ч 1штеллигентскне. у Стравинского же радении народное. Уже в этом был; «дистанция огромного размера . I' «Эдипе» нет никакой прелести». Нее ооб лазвы и. чипа», в котором прелесть и есть ее

ионной соблазн, трагическое ощущение, слепота, бессознательность н обр* -чеиыость. Смысл Эдипа в стремлении к выражению обнаженной правды I «СТОТЫ, В жерте\ которому приносите;! нее оеталыюе.

В <Эдане вез никакой аронии, поп едва ли не самой опасной болеавг века. Под иронией скрыто в настоящее время все, с чем актор не может спра-виться в самом себе во врея нзвеетоирония это замаскированная трусость В Эдипе» нети сле.щтакого ощущения. Уже этого одною достаточно до

ТОГО, ЧТОбы СП ; :: '*11ШШВП

дива,

«Эвдв» Стравинского — победа над темным началом в стихии лузыки г только с этом I I (инять Ъ ->ш\\ дух \;у лаки прохода

здесь лишь бледной тенью, рядом с этой про< 1вой чулыкалиоВ

речью.

Артур Лурье

Париж. '

ПИСЬМА В РОССИЮ

(три отрывка) 1

• Многие из тех, что считают своим культурным делом обличать современную Россию и превозносить Загад, обычно утверждают, что вульгарный и воинствующий материализм атавистически господствует в наше время только на проклятой территории большевичкой революции, в то Бремя, как европейская культура будто бы выходит и уже Бышла на пути нового идеализма. [Трудно, конечно, спорить против того, что идейная и «научная» {база современного русского коммунизма и невежественно — : жалка, и отстала. В каком то смысле большевики действительно воскресили ео всероссийском масштабе чудовищное подполье бС-х и 70-х г.г. Но из этого не вытекает Есетаки апологетического противопоставления «убитой» России — жиеоносной Европы. ;Во первых — огромное явление большевицкой революции к одному подполью несводимо. Но, ео вторых, пусть даже миросозерцательный кризис руководящих европейских кругов и культурного авангарда на лицо (что еще весьма сомнительно). — Разве |ЭТо в какой либо мере отражается на общем и среднем типе европейского обывателя? и много ли надежд, что масса мелкой и средней буржуазии — социальная основа всей европейской жизни— окажется проницаемой для новых, даваемых сверху и без особой (убедительности, миросозерцательных директив? Не так давно ко-!мандные высоты европейского просвещения возвещали другое и !настойчиЕО требовали от своих профанов совсем иных исповеданий. Весь 19-й век прокатился под громы позитивизма, бодрого и 'жестокого, и закончил «переоценку всех ценностей», начатую еще

П. П. СУВЧИНСКИЙ

в предыдущих ядовитых и придирчивых столетиях. «Органическое» средневековье отстаивало себя долго и упорно. Нужно было потратить около трех столетий, чтобы внушить массам лукавую идею о «выгодности» всяческого критицизма. И победа пришла лишь тогда, когда новые черты и идеалы жизни (— скептический позитивизм) нашли дпя себя идеально-простые в своем роде формы и перешли в сферу массового подсознания. Это окончательно заколдовало среднего европейца и закрыло все пути к освобождению. Некогда истовые, жившие богобоязненным бытом пригородные и мелкогородные «бюргеры», после трехсотлетних кризисов Ееры и миросозерцания — обратились в «мелко-буржуазн} ю стихию», Еернее в крепкий социальный корпус, с замкнутыми и стойкими представлениями о добре и доб.т ести и, конечно, не столичным слабосильным проповед-к^ ником нового идеализма (все равно религиозного или гражданско-* го) «прорубить окно» в свою же буржуазную Европу. Если даже мироЕаяЕойна не смогла надломить еЕ ропейских традиций и пред- | ставлений, то одна тишь реь о. юционная катастрофа, которая в XX в. Еедь всегда возможна,способна повернуть исторический ход тех масс, которые в сущности сЕое миросозерцательное крещение получили когда то также на реЕо: юционных площадях и баррикадах. Но так-ли уж правы те, новые духоюдители Езролы, что,

I отказываясь ныне от односложности материализма и позитиьизма,

обращаются к «наукам о духе» и метапсихике? Можно-ли сказать, что познавательные методы современной европейской науки и полу-науки фундаментально отличны от преодолеваемого пози-тие изма? И не вступает ] и научное сознание, которое имеет даже шансы стать попу] ярным, :гишь в иной аспект классического имманентизма, направляя себя лишь в сторону его т. ск. четвертого измерения?

Подлинно религиозный опыт с окончательной безусловность; устанавливает свою природу познагатегьного метода и утгер' ждает, что только неразрывное и эквивагентное сочетание начал мистики, этики и пластики *) приводит к органически цельному и истинному Бого-и миропознанию. Можно — и это вменено человеческому разуму, как долг — вторгаться в