Чтение онлайн

Я о нем вспомнил — мое тихое чувство — когда «растерзанный» очутился среди камней-менгиров и дольменов — свЯ;. щенных камней друид. Жертвенники, храмы, памятники. (Памятники ставились не для мертвых, а ради живых!) Около каждого камня, я сразу почувствовал, наполнено живым, напоено жизнью и это живое — звенящее — не безпокоит, а располагает.

А какие ночи! сколько лунных, особенных по свету: и Л океана и от строя камней. В такие ночи я не пойду на берег к дольмену — не из-за кориганов, нет, кориганы — духи, служили друидам, теперь живут около дольменов и менгир, я кориганов не боюсь: «злыми» их представили при очень ярком, прямо на голову солнце; конечно, у них свое, они могут не соразмерить человеческое, и, конечно, человеку опасно. Нет, еще почему-то ? — или, как говорит Бику, «потому что».

Наша вечерняя дорога через шоссе дорожкой к дольмену,— дольмен из самородного камня, как стол, на пяти каменнью ногах, носом в землю, кругом колючий терн и вереск,—а от ноль

мена берегом по скатам, одно очень страшное место: надо перепрыгивать! и потом вверх на берег —тай менгир — камень крепко в землю, торчит, как пест, а от менгира виноградником-- на пустой гряде заячья норка: постоим: «не выйдет ли зайчик?» да чего-то не выходит! и всю дорогу до дома Бику оглядывается: «выйдет зайчик!» Я-то его хорошо знаю — Барбазон! —'и всегда мешок: там у него на палочках розовые леденцы и в серебряных бумажках шоколад— но Бику никак не удается его увидеть и поблагодарить зайчика за гостинцы; раз видели: пробежал усатый! но это не Барбазон, это просто заяц!

Или идем так: из двора через садик и огород в поле и по ежевичной изгороди полями мимо гнезда во; шебной змеи, а прошли змею, идем дубками к старым дубам — там «источник фей».

. Мы никогда не одни, всегда с большими: мы всего боимся. А боимся мы — если спросить Бику, почему он боится? — он ответит: «потому что». Мы говорим на одном языке. Ошибки Бику я не замечаю, напротив, я думаю: как это у него легко выходит я особенно трудные носовые звуки. А он думает, что я говорю, лак он, а если что непонятно, то это «потому что», а возсе не отто-что коверкаю слова и е место одного говорю что попадает и, бывает, невпопад.

Два года назад, когда Бику было три года, ок думал, это я младше его, называл меня на«ты»ини на минуту не остазит: го в мячик изволь играть, то переносишь ему сено из угла в угол,

чем игра, не понимаю, только и остается —? спрячешься, да зее равно, он отыщет, и опять делай, что скажет. А теперь Бику знает, что я старше его, что мне —12 лет — (12 это последний его лет!), но вообще-то я в роде как он: мы всего боимся. Когда нас нимал фотограф, у Бику от страха дрыгнула нога. «Если бы на эслике, я бы не побоялся !»Но мне кажется, и на ослике тоже было бы. Я вам скажу по секрету: на одну минуту Бику и меня забоялся: это когда мы с ним встретились! — но, передохнув, ок. пока что неглядя, стал мне рассказывать о волшебной змее: ^которую змею „Каллож" никто не видел, но она ночью выходит: ни проходу, ни прорыску!»

Мы боимся автомобилей — по шоссе с ревом они проносятся й с белыми огнями ночью! —? еще боимся быков — по правде скажу вам, быки на нас никакого внимания, но мы, завидя рога, обходим и говорим тихонько! — собак, конечно, кроме одной — Бику не боится Каро, а чтобы я не боялся, он егс ьержит; ну,

АЛЕКСЕЙ РЕМИЗОВ

Бику еще змей боится и когда мы идем полем по ежевичной изгороди, у него всегда с собой маленькие вилы и ими он тычет по кустам — «змей пугает». Но чего мы не боимся: кориганоз! Ни днем, ни вечером кориганов не видно: Бику залезал под камень —? «никого нет!» Но каждый раз, когда мы подходим к дольмену, он весь навастривается, настораживается: ждет.И когда бо;ьшие отходят, я беру его за руки — и мы кружимся, как кориганы

Как-то после кориганьего танца, догоняя больших, Бику укусил меня за руку. Мне не больно, только очень уж неожи данно и странно: у меня у большого пальца отпечаток ма.г еньких ровных зубов. Я иду, смотрю на эти следы: и почему-то они долго держатся? А Бику—спохватился что ли?— ко мне и за руку — и я чувствую: губами крепко прижался к больному месту.«Да мне не больно!» А он смотрит так—с болью; и отбежит, побегает, и опять ко мне и за руку тихонько —? греет.

Бику бретонец последнее что от кельтов! А последнее — или очень грубо, матерьяльно (такое помрет — и, должно быть, как сон без сновидений — навеки), но есть вот как Бику: глаза его глядят с такой грустью — дольмены! эти раскрытые глаза земли, в них таже трехтысячелетняя грусть.

Глаза у Бику теплые, теплее лба и щек, я это всегда чувствую. (Бику называет «слюнить» глаза).

—? Глаз! — говорит он по-русски и показывает пальцем, и также легко и ясно: — рот! — щека! — лоб! — ручка!

А тельце у неге, возьмешь его близко к себе — и ребрушки.

— Жиеот! — говорит Бику по-русски, — ножка.

На будущее лето мы пойдем к Шаруа, здешний брадобрей, и он осторижет Бику, как остриг меня, держа за нос — бот— так!

— И кориганы, — говорю, — все стриженные.

— И блошиный царь?

— Ну, конечно. Бику знает про «ворону и лисицу» и ему очень нравится

ворона (по французски «ворон»).

— И ворон?

— И ворон и Мерлин.

На будущее лето мы непременно поедем в Карнак, а

Карнака в Броселиандский лес, там спит зачарован Мерлин

Я научил Бику «строить нос»: мы это делаем вместе и сое-циняемся маленькими пальцами — какой выходит огромный носище! И еще я научил его показывать мне язычок: высунет язычок — я потрогаю, похвапю: а язычок у него влажный, упру-ий — «хороший язычок»! — и совсем не щекотно.- И еще научил я его «бодаться»; только не легко ему далась «коза» — все не ге пальчики вытягивает; ну, а когда наловчился, совсем меня забодал и губы так"сделает — очень страшно! Но он и сам любит, чтобы я его бодал.

— «Бодад!» — говорит он по-русски твердо и карабкается ко мне на кровать.

Ну, я ему в жиеотик «козой» вожу — очень это ему нравится: шдет коза-рогатая —? — »

— «Бодад!» За столом мы сидим около хозяйки: нас отделяет ее тарелка.

Я вижу, как Бику ест — и больше работает пальчиками, вю ка так для вида, и часто ест со шкуркой и косточки. А против Бику сидит бабушка: бабушке сто лет, она маленькая и востренькая (камушек!) в белом бретонском чепчике, она ничего не гоьорит, только смотрит. И когда разговор заходит о кориганах, о менгирах, о до ьменах, о бо. шебницах, она внимательно слушает и, видно, она знает, она и не такое знает! (Друиды запрещали записывать и не осталось письменной памяти о их знании, еот откуда это мо] чание — трехтысячелетия!)

За обедом на Бику нападает сон: вздрагивая, начинает он клевать носом, но этдго мало: незаметно за разговорами спускается он под стол -- я заметил: там око; о баб>шки на скамеечку под ногами ее он положит гол ову, свернется калачиком и прикурнет. А к десерту обязательно выйдет — Бику очень любит персики. А потом меня провожать. Я зажигаю электричество—бо; ьшой соблазн для Бику: тушить и зажигать! ну, конечно, «бодаемся», а на прощанье я лиловым карандашом рисую ему на ладошках кориганов и бычьи рога. И он идет спать с растаращеннь.ми :разрисоЕаннь:ми ручонками, так и заснет, не смывая. А ночью ему снятся сны — он не помнит — но во сне он часто плачет.