Чтение онлайн

В анархизме 60-х годов еще нет политической концентра ции воли. Поскольку он отрицает царизм, он становится родоначальником русской революции. И в историю ее он вписывает самую мрачную страницу. «Бесы» Достоевского родились имени из опыта 60-х годов; по отношению к 70-м они являются неспра^ ведливой ложью. 60-е годы: это интернационал Бакунина, п топору, прокламации, требующие 3.000.000 голов, идеализацю Разиновщины и Пугачевщины, ужасное, дегенеративное лиц« Каракозова, зловещий Нечаев, у которого Ленин — бессознатель но, быть может, — учится организационному и тактическому морализму.

Это второе по времени освобождение «бесов», скованны^' веригами православия. Всякий раз взрыв связан с отрывом 0' православной почвы новых слоев: дворянства с Петром, разно чинцев с Чернышевским, крестьянства с Лениным. И вдруг это'

ТРАГЕДИЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

есовский маскарад, без всяких видимых оснований, обрывается с ачалом нового десятилетия. 1870 год — год исхода в народ, (еожиданный, изумительный подвиг, аскетизмом своим возвра-(ающий нас в Фиваиду, или, по меньшей мере, в монтанистскую »ригию, совершается теми тысячами русских юношей и девушек, оторые воспитаны на Писареве и Чернышевском', на Бокле и юхнере, иные побывали в коммунах, и по основам мйровоз-эения мало чем отличаются от нигилистов. Вот уок подлинно: лстым все чисто. Но откуда же взялись девственники и мученики этом аду, от которого они даже не отрекаются?

И здесь доля вины за эту апорию падает на схематичность ашего изложения: нам пришлось многое упростить, выпустить зязуюшие нити, идущие от 40-х годов к 70-м; не нашлось места |обролюбову, человеку типично переходного времени (50-е г.г.), эойдены наоодолюбивые тенденции «Современника», гражданин муза Некрасова. Все это почки 70-х г .г., в век Базарова. Да Чернышевский не то же, что Писарев, — хотя, впрочем, менее :его семидесятник.

Но как ни раздумывай в поисках корней народничества, но необ'яснимо до конца, как всякое религиозное движение: это фыв долго копившейся, сжатой под сильным давлением рели-юзной энергии, почти незаметной для глаза в латентном состоя-ш. Ее можно угадывать в неистовстве Белинского, в тоске Добро-а, в идеологическом аскетизме 40-х годов. И все же: перед ми стихийное безумие религиозного голода, не утоленного це-ле века.

Идейный багаж юных подвижников невыразимо скуден; правляясь в пустыню, они берут с собой, вместо евангелия, сторические письма» Лаврова: так и спят на них, положив под головье. За это евангелие и идут на смерть, как некогда шли ;оди за сугубое аллилуйя. Святых нельзя спрашивать о предмете X веры: это дело богословов. Но читая их изумительное житие, >двиг отречения от всех земных радостей, терпения бесконечного, 1обви, всепрощающей — к народу, предающему их, — нельзя воскликнуть: да, святые, только безумец может отрицать это! икто из врагов не мог найти ни пятнышка на их мученических зах.

За Лавровым, за Боклем явно стоит образ иного Учителя, сущего на жертвенную смерть. Если от мира подпольных со-

Е. БОГДАНОВ

циалистов обратиться к искусству 70-х годов, то мы поразимся, как в гражданской поэзии, в живописи передвижников — всюду возносится сорванная с киота икона Христа: Крамской, Поленов, Ге, Некрасов, К. Р., Надсон, не устают ловить своей слабой кистью, 1 лепечущими устами святые черты. Этот бледный Христос, слишком очеловеченный, слишком нежный, может раздражать людей консервативной церковной традиции. Но еще большой вопрос, чей Христос ближе к Подлиннику.

В одном своем автобиографическом произведении Михайловский вспоминает о сильном впечатлении, какое на него, юношу, произвела картина Семирадского: — «Суд над христианами при Нероне». Характерно, что он, не колеблясь, почувствовал: христиане — это мы. а наших гонителей, жандармов, прокуроров, надо искать среди язычников.

Атеисты-народники отзываются о Христе всегда с величайшим уважением. Они проникнуты сознанием, что социализм обо вывается в христианской этике.

Д. С. Мережковский с большой убедительностью вскрывал христианские черты в творчестве Некрасова и Глеба Успенского. Их можно восстановлять по скудным библиографическим фрагментам, какие нам остались, и для многих равелюционеров той эпохиу конечно, не для всех. Ни в ком, быть может, они не поражают так, как в Александре Дмитриевиче Михайлове, великом организа' торе «Народной Воли». Тот, кто читал его удивительное письмо к родителям после смертного приговора, скромное и благородное, трепещущее любовью и радостным ожиданием казни, тот не за будет имени Христа, завершающего его, завершающего всю жизнь человека. Этот дворянский сын, такой нежный, преданный сын (террорист урывает дни для свидания со стариками), юный кра-савец с холеной русой бородой, впоследствии неумолимый конспиратор, «дворник», кого любили и боялись все в партии, — проходил свою народническую Фиваиду на Волге, в старообряд ческом селе. Конечно, нелепые идеи о тютенцильной революционности раскола привели его сюда. Он живет около года «] крестьянской избе среди верующих людей, подражая им во всем, часами простаивая на молитве, с лестовкой в руках, отбивая поклоны... Об успехах, даже о попытках пропаганды с его стороны мы ничего не слышим; но в Саратове он признается товарищам что находит особое удовлетворение в этой жизни. Что же

–

ушвольствие актера, хорошо вошедшего в роль? Нелепое предложение для Михайлова. Пусть, почти наверное, Михайлов не шл христианином, тем более церковным — он должен был ыа-в душе отклик этому православному быту, заражаться ужой верой, — и, ьо всяком случае, чтить ее.

Религиозный ключ к народникам и народовольцам''дает не

только имя Христа, но и особое отношение к мученикам раскола

(огда в Шлиссельбурге другая праведница, более сурового скла

, Вера Николаевна Фигнер, получила возможность читать книги

а вспоминает, что ничто так не потрясало ее в русской истории

к образы боярыни Морозовой и протопопа Аввакума. Через

200 лет мученикам двуперстия откликаются мученики социализ

на. Это дает право понять природу нового движения, как хри

Ешапской секты, сродной тем, что возникли на почве раскола

бегунам, беспоповцам, взыскующим града, с эсхатологической

устремленностью, с жаждой огненной смерти.

Движение, в идее утверждающее крайнее западничество, )азоблачает себя, как русская религиозная секта. Да, это уже 1е борьба за дело Петрово... Аввакум — против Петра, воскресав, расшатывает его империю. Каким тонким оказался покров вропейской культуры на русском теле! Ведь, это уже не вековая дворянская школа. Розночинство берет немецкое «последнее слово», на медный пятак. Его хватает ровно настолько, чтобы опустошить русские мозги, но оно бессильно перевоспитать «натуру». Запад дает, как некогда «жидовство», новые символы и догматы. Но идолам молятся, как иконам, по православному.

И вдруг —? с 1879 г. — бродячие апостолы становятся политическими убийцами. Они об'ясняют это сами своим политическим опытом, поумнением. Историку новое безумие может показаться горше первого. Но об'яснение правильно: это срыв эсхатологизма. Царствие Божие, или царство социальзма, не наступило, хотя прошло уже 9 лет. Надо вступить в единоборство самим князем тьмы и одолеть его. Помните, у Гаршина, красный цветок, в котором для безумного сосредоточилось мировое зло? Как нынешние апокалиптики видят в большевизме воплощенного

Гтихриста, так народовольцы увидели его в царе. Эти страшные годы борьбы не прошли для них бесследно, могли не запятнать их голубиной чистоты. Партия террористов 'уже со всячинкой. Среди нее уже работают провокаторы. Один

Е. БОГДАНОВ

из предателей после 1 марта всходит вместе с героями на эшафот Не гнушаются ложью, и принимают сотрудников из III отделения Дисциплина, моральные требования очень высоки: но ищут до блести солдата, а не христианских добродетелей. Вероятно, мно гие сорвались и погибли в этом бесчеловечном деле. Но друг» донесли до эшафота или сохранили на четверть века в каменныз мешках Шлиссельбурга сердце, полное веры и любви. Митрополит Антоний видел их и благословил в 1905 г.