Чтение онлайн

Но не забудем — и это основной, глубокий фон, на тором развертывается новая русская история — что существуем церковь, прочнее монархии и прочнее дворянской культуры, цер ковь, связывающая в живом опыте молитвенного подвига десяп, столетий в одно, питающая народную стихию, поддержшающа! холодно-покровительственное к ней государство, — и что цер ковь именно в XIX веке обретает свой язык, начинает форму лировать догмат и строй православия.

И вот, среди этой общей тяги к почвенности, к возвраще нию на родину, зараждается русская интеллигенция новой фор мации, предельно беспочвенная, отрешенная от действительное! и зажигающая в катакомбах «кружков» свою неугасимую лампа ду. Она просто не заметила св. Серафима, она не принимает пра вославия постных щей и «квасного» патриотизма. Ее историческая память, как и память царя, подавлена кровью мучеников: Ради щевых, Рылеевых. Характерен самый уход из бюрократического Петербурга в опальную Москву, где в барских особняках Повар ской и Арбата, вслед за фрондирующими вельможами XVIII появляются новые добровольные изгнанники: юные, даровитые полные духовного горения, — но почти все обескровленные

ТРАГЕДИЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

пламенностью религизоной веры, какой мы не видим у просве-нелей старого времени, и в которой улавливаются отражения ре-чгиозной реакции Запада, юные философы утверждаются на 1еллинге, на Гегеле, как на камне вселенской церкви; диалекти-зски выводят из «идеи» весь мир данного и дотжного, «рефлек-яруют», созерцают, разлагают, — и все для того, чтобы в кочном счете связать себя новым моральным постулатом:* найти утренний подвиг, дать обеты, навсегда преодолевающие мир )шлой действительности. С этим миром интеллигенцию 30-х и 40-х )дов связывает еще одна непорванная нить: культура класса, зорянский быт, в котором она живет, еще не рефлектируя над им, ибо он сливается для нее, как и все конкретное, в голом энятии действительности. Идейность этих десятилетий не могла же быть поевзойдена: это эссенция абстрактной веры. Но на пу-I беспочвенности предстоял еще один тягчайший подвиг.

Каковы смысл и ценность этого идейного отшельничества? огда власть отрекается от своей культурной миссии, интеллиген-ия возжигает очаг чистой мысли. Именно в эти годы она осваива-г самые глубокие и сложные явления европейской культуры; есто поверхностного «просвещения» прошлого века занимает не-ецкая философия и гуманистическая наука. Этим заканчивается зропеизация России, начавшаяся с париков и бритых бород и воевывающая теперь последние твердыни разума. Здесь, в 30-е 40-е годы, раждается русская наука ?— прежде всего историче-ая и филологическая, — которая к концу века импонирует и ападу. Только здесь дано культурное завершение дела Петра, и месте с тем достигнут предел законной европеизации. Дальнейшее западничество русской интеллигентской мысли будет бес-лодным и косным твержением задов.

От Шеллинга и Германии к России и православию — та-ов «царский путь» русской мысли. Если он оказался узкой загасшей тропинкой, виной был политический вывих русской жизни, урное разложение дворянской России требовало творческого ру-!,оводительства власти. Монархия, поглощенная идеей самосохра-

|ения, становится тормазом, и политически активные силы, ко-орые некогда окружали Петра, теперь готовятся к борьбе с ди-астией. А в этой борьбе славянофилы не вожди, и не попут-ики. Их мир действительности, по котором они тоскуют, — в омантическом прошлом, в Руси небывалой; от России реальной

) *

ко-

Е. БОГДАНОВ

их отделяет анархическое неприятие государства. В этом их право на место в истории русской интеллигенции. Но поскольку они находят иди осмысливают для себя Церковь, они приобретают, свернутом состоянии, всю Россию, прошлую и настоящую, которая уже уходит, но не ту, что раждается в грозе и бу Утверждаясь на ней, они уходят от русской интеллигенции, торая, однако, любовно хранит память о них, почитая своими за общие радения в катакомбах, за отрешенность идейного подвига, хотя он и выводит их из подземелий на бытовую русскую почву,

ЕКАТЕРИНИНСКИЙ КАНАЛ

Действие третье-

Вполне мыслимо было бы выводить родословную семидесятников непосредственно от людей сороковых годов: представить Белинского и Герцена спускающимися в народ и концентрирующими в социализме свою политическую веру. Но русская жизнь смеется над эволюцией и обрубает ее иной раз только для того, чтобы снова завязать порванную нить. Таким издевательство!» истории было вторжение шестидесятников.

Все, что имели сказать поповичи, было, в сущности, уже-сказано дворянской интеллигенцией. Поколение отрешенных гельянцев сделалось родоначальником русского либерализма и же западнического консерватизма (Чичерин, Катков), но самые яркие его представители кончали свой век с евангелием материализма и социализма. Оно послушно повторило процесс разложения левого гегельянства в антропологии Фейербаха и католического романтизма в сенсуализме утопистов. Этот перелом падает на 30-е годы, и еще не изучен во всех подробностях. Повидимо-му, Герцену принадлежит активная роль соблазнителя. Во второй половине 30-х г. г. он уже покончил с философским идеализмом, проповедует физиологию и обращает в свою веру Белинского Бакунина. Разрыв с Грановским, который не хочет отказаться от бессмертия души, — но дело Герцена выиграно. Попав на Запад в 1847 г., он переживает революцию 48 года, в качестве законченного и страстного социалиста французской школы.

Но дворянство социально разлагается, — оно не в силах пережить «эмансипации» и теряет культурную гегемонию. Разночия-1 цы вытесняют его с командующих высот, но принимают часть его-'

ТРАГЕДИЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

ховного наследства. По самой природе своей, они должны ;лй поддержать интеллигентскую, а не почвенную мысль, тра-иию западничества, а не славянофильства. Сами они были во-ощенным отрывом от почвы, отщепенцами той народной (духов-й, купеческой, крестьянской) Руси, которая живет еще в до-тровском сознании. Тяжело и круто порвав со «страной отцов», в качестве плебеев, презирают и дворянскую культуру, гавшись вне всякой классовой и национальной почвы, уносимые чением европейского «прогресса». Идее западников они сообщи грубость мужицкого слова, до нельзя упростили все, и одним .ктом этого упрощения снизили уровень русской культуры со-ршенно так, как снизила его революция 1917 г. В рабоче-кре-ьянской молодежи наших дней мы вправе видеть тот же психотический тип, что в разночинцах 60-х годов, с соответствующей [правкой на уровень. Недаром старые большевики воспитыва-сь на Писареве, который к началу XX в. переживает в револю-онных кругах настоящее воскресение.

Старая традиция и старый уровень русской культуры не Йгут с этим нашествием варваров. Пережив тяжелые для них годы, они продолжают расти и крепнуть преимущественно почвенных, «реакционных» направлениях русской мысли. Вместе Юм линии русской интеллигенции и русской культуры все более сходятся. К XX в. это уже две породы людей, которые передают понимать друг друга. Но их духовная значительность и льтурный уровень обратно пропорциональны исторической дей-венности. Нужно ли повторять, что здесь мы занимаемся лько «интеллигенцией» ?

Отрыв шестидесятников от почвы настолько резок, что пе-X их отрицанием отходит на задний план идейность, и на сцену короткий момент выступает чистый «нигилист». То что лите-турно его представляет дворянин Писарев — безупречный «нтльмен — может быть понято только в свете семидесятского родничества. Интеллигентные дворяне отныне увлекаются пото-« разночинцев, а не обратно, как было хотя бы с Белинским 40-х годах.

Повидимому, нигилизм 60-х годов жизненно в достаточной !:ре отвратителен. В беспорядочной жизни коммун, в цинизме гавых отношений, в утверждении голого эгоизма и антисоциаль-мяи (ибо нигилизм антисоциален), как и в необычайно жалком,

оголенном мышлении — -нудится какая-то бесов|ская гримаса: предел падения русской души. По крайней мере, русские художники всех направлений, от Тургенева до Лескова, от Гончаров? до Достоевского, содрогнулись перед нигилистом, Толстой прошел мимо него только 'потому, что не нашел в своей палитре подходящих красок: он не умел смеяться и не любил малевать чорта.

Не трудно показать, и много раз показана — отрицательная связь, существующая между духом русского православия ; нигилизмом. Отсутствие мира гуманистических ценностей, срединного морального царства, делает богоотступника уже не человеком. Неудивительно, что нигилистическая проказа идет прежде всего из семинарий. Недавно мы познакомились и с патриархом этих взбесившихся бурсаков, развращавшим еще в 40-е годы юнаго Фета: с жутким Иринархом Введенским. Но, конечно, демоны шестидесятников не одни «мелкие бесы» разврата. БазароЕ не выдумка и Рахметов тоже. Презрение к людям — и готовность отдать за них жизнь; маска цинизма — и целомудренная холодность; холод в сердце, вызов к Богу, гордость непомерная — сродни Ивану Карамазову;, упоение своим разумом и волей разумом без взлета, волей без любви; мрачность, замораживающая истоки жизни — таково это новое воплощение Печорина, новая демонофания, в которую нам не мешает вглядываться пристал нее: в ней ключ к бескорыстному героическому большевизму «старой гвардии».