Чтение онлайн

Овация, последовавшая за этими словами, была такой продолжительной и громогласной, что гнев короля сменился страхом, по крайней мере на время. Он решил пока воздержаться от вопроса о мобилизации. Впрочем, он и не ожидал, и даже не желал положительного ответа. Теперь он был совершенно согласен с Винчестером в том, что невозможно нормально управлять страной, где каждый мелкий хозяйчик считает себя вровень с королем. Когда он поставит на колени Пемброка, самого сильного из баронов, они перестанут потешаться при оскорблении монарха. Тогда все разговоры у него за спиной затихнут. Тогда он сможет быть милым и милостивым, и все начнут восхищаться им и любить его.

Нелегко было придерживаться этой убежденности, слыша одобрительные выкрики в адрес Роджера Лондонского, чье выступление, по мнению Генриха, прозвучало жестоким и несправедливым упреком. Никто не станет слушать его объяснений, думал Генрих. Унижение укрепило в нем решимость подчинить их своей воле силой, но ему хватило ума не поднимать в такую минуту вопрос о рыцарской повинности. Один Бог знает, чем они ответят. Они могут даже пригрозить ему арестом. К тому же, аплодировали и самые верные в прошлом его вассалы: Феррарс, Иэн де Випон и даже его собственный кузен Джеффри. Генрих встал и ушел.

Но неприятности на этом не закончились. Как только стало очевидно, что этот совет зашел в непреодолимый тупик, короля снова обложили епископы все с тем же вопросом о попрании неприкосновенности убежища. Генрих еще пару дней отбивался, но сердце его было не на месте, и, когда тонкий голос Роджера Лондонского зазвучал колокольным звоном, грозившим анафемой, король начал обдумывать способы добиться своей цели, не подвергая опасности свою душу. Переломный момент наступил, когда явился призрак мученика Томаса Бекета.

– Если Хьюберт де Бург умрет в тюрьме, – предупредил Роджер Лондонский, – вы будете виновны в убийстве человека, находившегося под покровительством церкви. Вы помните, что все могущество вашего деда не помогло ему. Вы помните, как, пытаясь спасти свою душу, он ходил нагой и босой на глазах у всех и становился на колени для бичевания розгами, крича mеа culpa, за свою вину и грех. [12]

Генриха передернуло. Он иногда и сам не прочь был походить босиком в одной рубашке, чтобы принять епитимью за тот или иной свой грех. Это давало приятное ощущение покаяния и духовного подъема. Но это совершалось по собственному выбору, и все, кто приглашался на подобную церемонию, сочувствовали ему и также одухотворялись непорочностью и смиренностью их короля. Но то, чем грозил ему епископ Лондонский, – дело совершенно иное. Генрих понял, что станет предметом насмешек и позора. Он знал, что придется подчиниться церкви, потому что это было Божье дело, чреватое самым жестоким наказанием. Должен существовать какой-то выход. Чтобы сохранить лицо, король еще раз отправил епископов, но на этот раз с твердым уверением, что даст ответ на следующий день.

Выход был найден. Де Бург уже когда-то искал убежища в церкви. В тот раз он выполз сам, умоляя Генриха о пощаде, так как церковь была окружена плотным кольцом стражи, и он не получал никакой пищи. Чтобы избегнуть голодной смерти, де Бург сам отказался от убежища. То, что случилось когда-то, вполне можно повторить еще раз.

На следующий день, как и было обещано, Генрих вынес свой вердикт. Он согласился, чтобы де Бург был возвращен в церковь близ Дивайзеса. Роджер Лондонский увидел блеск в глазах короля и опустился на колени, моля тихим голосом о милости, чтобы де Бургу было позволено мирно дожить свои дни в церкви. Там он ни для кого не будет представлять опасности, говорил епископ, ведь это просто несчастный дряхлый старик. Король ответил на это лишь легкой улыбкой. Епископ вздохнул. Он понимал, что Генрих прикажет окружить церковь, чтобы уморить де Бурга голодом, но это было уже вне компетенции церкви. Роджер мог молить о пощаде как простой человек, но не мог требовать ее как священник.

Выступление епископа Лондонского и последовавший взрыв эмоций на совете, случившиеся за два дня до того, как король согласился вернуть де Бурга церкви, послужили для Рианнон и Саймона сигналом, что они могут быть свободны. Однако особой необходимости срочно уезжать не было. Новость оказалась, конечно, важной, но свои плоды она принесет не раньше чем через несколько дней. У них еще есть достаточно времени, чтобы сообщить о случившемся принцу Ллевелину. Поэтому они неторопливо проводили время за прощальными визитами и упаковкой вещей. Рианнон обнаружила, что ее походные корзины оказались куда полнее, чем по приезде в Лондон. Кроме того, что она купила сама, Элинор и Джоанна нагрузили ее подарками, среди которых было даже несколько вещей, пересланных Джиллиан из Тарринга.

Напрасно Рианнон пыталась убедить их, что она не собирается замуж за Саймона. Все только усмехались и целовали ее, уверяя, что подарки сделаны ей лично, на память, а не как жене Саймона. Они все желали этого брака и молились бы за него, но они любили Рианнон саму по себе, независимо от того, выйдет она за Саймона или нет. Рианнон делала все, что могла, чтобы вознаградить в ответ каждую из женщин, которых она хотела бы видеть своими сестрами, но только сестрами. Элинор она подарила отрез ткани, которую Киква соткала для нее, потому что Элинор как-то назвала ее чудом, и Рианнон чувствовала, что это единственная действительно ценная для нее вещь из тех, что у нее были, которая по-настоящему могла понравиться матери Саймона. Она опасалась, что Элинор откажется от этого подарка, но случилось иначе. Элинор только улыбнулась и прижала к себе Рианнон – это был очень необычный жест, так как Элинор приберегала объятия только для детей и своего мужа.

– Я знаю, что сделать с этим, любовь моя, – сказала Элинор. – Ты будешь рада, очень рада, когда увидишь это, и, уверена, твоя мать тоже одобрит.

– Моя мать? – отозвалась Рианнон.

– Да, любовь моя, – усмехнулась Элинор. – Не забудь рассказать Кикве, что ты отдала ткань с птицами мне, а что я сказала, когда взяла его, что найду ему именно то применение, которого она ожидала.

– Но… откуда вы знаете, какое применение? Я сама не уверена, что мама имела в виду что-то особенное.

– Ну и не забивай себе этим голову. Может быть, мать тебе объяснит. Сейчас это не важно.

Рианнон осталась недовольна. Она не была ребенком, которого взрослые обсуждают поверх его головы, словно его здесь нет или он ничего не понимает. Однако, никогда не побывав на ее родине, никогда не встречавшись с ее матерью, Элинор действовала так, словно они с Киквой все уже обсудили и поняли друг друга. Рианнон не могла осквернить подарок резкими словами, но твердо сказала себе, что выведает у Киквы ее намерения в отношении этой ткани и докажет Элинор, что ее догадки были ошибочными.

Отъезд домой отодвинул на дальний план некоторое раздражение, оставшееся у Рианнон от слов Элинор, которая вроде бы знала о ней нечто такое, чего не знала она сама. Однако и особой радости она не испытывала. Рианнон рвалась домой, на волю, и говорила себе, что, когда она доберется туда, то сразу же избавится от этой счастливой муки желания обладать Саймоном. Как ни странно, однако эта мысль ничуть не облегчила душу Рианнон. Вместо этого ее мозг обволокло столь черное облако, что даже яркое солнце померкло в ее глазах.