Чтение онлайн

Они оба любили свои дома: Саймон – свои четыре замка, а Рианнон – свой Ангарад-Холл. Оба без колебаний вступили бы в борьбу, чтобы сохранить их за собой. Но фанатичная преданность каждому колышку, каждому сараю, мешку пшеницы, пяди земли не была им свойственна. Саймон охотился в лесах вокруг своих замков, но, встретив там других охотников, лишь весело интересовался их успехами и, если была пора отдохнуть, с удовольствием делил с ними еду и вино. Скот Киквы пасся на лугах, которые по праву принадлежали Ангарад-Холлу, но, если травы было вдоволь, она не возражала, чтобы стадо соседа паслось рядом с ее стадом.

Разумеется, в скудные времена поведение было не столь дружелюбным. В такое время Саймон вполне мог отдать приказ убивать браконьеров, а Киква – резать чужой скот. Это все правильно понимали, как понимали и то, что просьба о помощи в трудное время должна быть по возможности уважена.

Рианнон удивилась: эти женщины, которые с такой страстью и преданностью любили своих мужей, готовы были отправить их сражаться за почти бесполезный клочок бесплодной пустоши, если эта земля была их собственностью! Элинор могла вздрагивать всякий раз, если у ее мужа начиналась одышка или он кашлял, но, когда Рианнон задала этот мучивший ее вопрос, она лишь твердо сжала челюсти. Ответила за нее Сибелль.

– Это связано с тем, что земля – основа всего, – сказала Сибелль. – На земле живут крепостные, от земли идет все богатство. С крепостными и богатством человек имеет власть. Без власти ты лишь беспомощная жертва, отданная на чью-то милость. Я стану хозяйкой Роузлинда. Потом я умру. Но Роузлинд останется, и сыновья и дочери моих детей будут свободными и сильными благодаря своей земле.

Это был очень четкий ответ, но Рианнон он мало что объяснял, и Саймон, ухмыльнувшись, отвел ее в сторонку.

– Теперь ты понимаешь, почему я благодарю Господа за то, что земли моей матери перейдут моей сестре, а потом Сибелль? О, я не против того, чтобы сражаться за землю, но если бы этим все ограничивалось. Если какое-то одно поле дает в один год меньше урожая, чем в предыдущий, моя мать уже тут как тут: задает вопросы, осматривает почву, изучает оставленные на посев зерна. Пусть лучше Сибелль этим занимается, чем я. Я предпочитаю есть зимой у камина каштаны, чем белый хлеб, если из-за этого хлеба я должен трудиться круглый год хуже крепостных.

– Я понимаю ценность власти, – ответила Рианнон, – но мне это кажется слишком дорогой ценой за нее.

Саймон пожал плечами.

– Им так не кажется. Ты можешь не поверить, но Сибелль получает удовольствие, пересчитывая мешки с ячменем и овсом и сравнивая результат с предыдущим годом. Просто мы с тобой другие.

Это было справедливо и делало Саймона для нее еще более драгоценным. Рианнон чувствовала, как все ее существо превращается в сплошное оголенное сердце; ей казалось, что любой, даже булавочный, укол в Саймона пронзит ее насквозь и она умрет от кровотечения. В ужасе она попыталась уйти в себя, построить вокруг себя панцирь безразличия, но Саймон не давал ей такой возможности. Он, казалось, принял в качестве предупреждения сказанные ею в Оксфорде слова насчет того, что его поведение постоянно напоминает ей о любви, и теперь от чистого сердца стремился стать для нее другом, смеяться вместе, связанный с нею одинаково свойственным обоим недостатком собственнических инстинктов.

Саймон был оптимистом по натуре. На ближайшие дни он предвидел события, которые станут кульминацией всего, чего он только мог желать как в личном, так и в политическом плане: вассалы Генриха отвернутся от него, король атакует Пемброка силами наемников, Ллевелин присоединится к Пемброку, и их объединенные войска одержат триумфальную победу. В любом случае он ожидал, что совет долго не продлится, и, значит, он скоро освободится, чтобы отвезти Рианнон домой. Он уверял себя, что либо по дороге в Уэльс, либо уже на месте одержит над ней верх.

Сначала казалось, что события потекли точно по предсказанному Саймоном руслу. Генрих воспользовался настоятельной потребностью договориться со своими баронами как предлогом для того, чтобы избежать обсуждения вопроса о нарушении неприкосновенности убежища. Это не избавило его от епископов, но раскрыло тонкое понимание Роджером Лондонским ограниченности прав и могущества церкви. Если в деле с вторжением в убежище он спорил с горящими от гнева глазами, то теперь он вел себя намного скромнее, тихим голосом прося короля выслушать и по возможности удовлетворить справедливые требования баронов.

Другие вели себя далеко не так умеренно, не придавая слишком большого значения тому факту, что нарушение права на убежище – дело церкви, а взаимоотношения короля с баронами – нет. Они указывали на то, что были нарушены обычаи страны, что король объявил вне закона и лишил собственности людей, которые не были приговорены судом пэров. При этих словах с презрительной усмешкой вскочил на ноги Винчестер. В Англии нет пэров, заявил он. Бароны этой страны слишком мелки и не ровня великой независимой знати Франции. Следовательно, король Англии имеет право высылать или наказывать иным образом любого и через тех судебных чиновников, которых он сам назначает.

Это настолько оскорбило всех присутствующих, что епископы начали угрожать отлучением от церкви всем, кто дает королю подобные дьявольские советы. По правде говоря, Генрих и сам был оскорблен. Он был не против идеи стать всемогущим самодержцем, но подобное унижающее сравнение его людей со старыми врагами – французами, ему совсем не понравилось. Генрих был раздражен настолько, что выходка Винчестера могла бы окончательно отдать победу баронам, если бы в тот же вечер не поступило сообщение о том, что Пемброк захватил Аск.

Король был близок к истерике. То, чего он не смог добиться с огромной армией и полным осадным снаряжением, Ричард сделал за несколько дней с третью своих людей. Самолюбию Генриха был нанесен болезненный удар. Он не хотел слушать никаких «за» и «против», и на следующий день ураганом ворвался в зал заседаний, в ярости потребовав, чтобы епископы отлучили Ричарда Маршала от церкви за его преступление. Епископы не проявили желания сделать это, и от их имени выступил Роджер Лондонский.

Своим тонким голосом, который пронзал, как нож, и был тверд, как сталь, Роджер отмел претензии Генриха. Нет никакого греха, заявил он, в том, что человек вернул себе принадлежащую ему по праву собственность, которой он был несправедливо и бесчестно лишен королем, поправшим свою клятву и слово чести. Церковь скорее благословит Пемброка, нежели осудит его, поскольку он остался верен духу и букве клятвы на мощах святых.