Чтение онлайн

Ему захотелось узнать все: когда и где она научилась петь, откуда эти песни пришли, кто перевел их на французский с валлийского. Он слушал внимательно, и ее ответы порождали еще больше вопросов. Он дотошно и с благоговением осмотрел ее арфу, сразу распознав, что она старинной работы, еще более тонкой, чем даже шпилька и пряжка, которые Ллевелин прислал ему в подарок.

Художница в Рианнон отвечала с энтузиазмом, очарованная радостью, искренним интересом и манерами Генриха. Однако та часть ее, которая оставалась дочерью валлийского принца, приехавшей в Англию не для того, чтобы петь песни, была очень расстроена. Неоднократно, с величайшим тактом, который она не подозревала в себе, Рианнон пыталась повернуть разговор к скрытому смыслу взаимоотношений Кулуха с Артуром, к снисходительности, которую король Артур демонстрировал к своему слишком пылкому, слишком драчливому кузену только потому, что был гораздо сильнее. Насколько Рианнон могла судить, все это, влетая в одно ухо Генриха, тут же вылетало из другого. Король отвечал здраво, но продолжал восхвалять красоту строк, которые описывали эти возвышенные чувства. Казалось, что он совершенно не находил никакой связи между собой и Артуром и между Ллевелином и валлийцем Кулухом.

Когда чуть ли не силой Генрих был наконец разлучен с Рианнон ради беседы с более важными гостями, ожидавшими его внимания, вокруг нее столпились остальные слушатели. Но Генрих долго не смог оставаться в стороне. Как только он заметил, что Иэн с Саймоном повели Рианнон к выходу, он бросил свои обязанности, чтобы спросить ее, как долго она намерена пробыть здесь. Она открыла рот, чтобы сказать, что это зависит от того, нападет ли он на Уэльс, но Иэн опередил ее, мягко выразив сожаление, что этот визит будет коротким, поскольку отец отпустил ее ненадолго. Генрих начал жалобно возражать, что Ллевелин и так держал ее при себе столько лет. Почему она пряталась?

– Я не пряталась, – сказала Рианнон и затем рассмеялась. – Я приезжаю ко двору только после того, как урожай убран и стада переведены на зимовку. Когда выпадает снег, мне нечего делать в Ангарад-Холле, поэтому я приезжаю к отцу. В самом деле, милорд, мой отец видит меня не намного больше, чем вы, то есть нисколько – с ранней весны.

Это было не совсем правдой в этом году из-за ее необычного визита в Абер в июле, но в целом дело обстояло именно так. Генрих несколько успокоился, хотя продолжал бубнить: как это Ллевелин мог позволить такому бесценному сокровищу прозябать в горах Уэльса?

– Я бы вас выставлял напоказ каждый день, как лучший бриллиант моей короны.

Рианнон внезапно почувствовала, как напрягся Саймон, и заметила беспокойство в глазах Иэна.

– Но я люблю свои горы! – воскликнула она, отступая к Саймону. – И я не такая твердая, как бриллиант, милорд, я бы очень быстро истерлась. Песни выходят из гор в тихие дни, даже Гвидион не всегда мог петь – он тоже возвращался в горы, чтобы набраться новых сил, – глаза Рианнон округлились от страха.

– Я не хотел напугать вас, – сказал Генрих с необычной покорностью. – Но я должен услышать вас еще раз. Вы же не уедете так скоро, чтобы не дать мне такой возможности?

– Нет, милорд, – это был ответ Саймона. – Если какие-либо срочные дела не заставят нас уехать раньше, мы останемся при дворе по крайней мере до девятого октября..

Черная туча легла на лицо Генриха, и он, сдержанно поклонившись Рианнон, удалился.

– Стоило ли, Саймон? – прошептал Иэн.

– Да, потому что теперь он думает, что мы еще не знаем или не верим в то, что замышляется против Ричарда. Я ничего не обещал. Мы можем уехать завтра, если захотим.

Рианнон покачала головой. Она уже оправилась от мимолетного страха, который едва не лишил ее сознания, когда ей вдруг представилась угроза заточения.

– Я должна буду спеть ему еще раз, – сказала она, – и пообещать возвращаться ко двору в будущем, иначе он очень рассердится и обидится, и то доброе, что я надеялась сделать для моего отца, обернется злом.

Но Саймон продолжал злиться.

– Бриллиант в его короне… – бурчал он. – Словно ты его собственность.

– В том-то и дело, что нет. Он художник в душе, но не творец. Он не желает зла, но только хочет впитать в себя то, чего ему недостает. Однако, не будучи творцом, он не может понять, что связывать искусство – значит губить его.

– Тогда, может быть, и не стоит искушать его? – засомневался Иэн. Что было бы хуже: если бы Рианнон уехала сразу или спела бы во второй раз, как она молчаливо пообещала, а потом открыто отказалась спеть в третий? У Генриха была ужасная привычка соглашаться с чем-либо, как, например, с отъездом Рианнон, а потом оттягивать это со дня на день до тех пор, пока договоренность совсем не забывалась.

– Я почти уверена, что знаю ответ, который удовлетворит короля, – произнесла Рианнон. – Во всяком случае он не разозлит его так, как отъезд без разрешения или прощания. Позвольте мне попытаться.

Иэн согласился сразу, но Саймон ворчал всю дорогу до дому. Он продолжал злиться, пока Рианнон раздевала его ко сну. При других обстоятельствах она резко осадила бы его, сказав, что ей ничего от него не нужно, и, если ему не нравится ее поведение, то пусть он прекратит приставать со своими предложениями о женитьбе. Однако она понимала, что сама виновата. Если бы она не запаниковала после намека короля, что он намерен оставить ее при себе, который она мгновенно и неосознанно связала со всеми разговорами о заточении де Бурга, Саймон даже не обратил бы внимания на их краткий обмен репликами.

Гнев Саймона отражал также его собственное чувство вины за то, что он привез ее ко двору и настаивал, чтобы она продемонстрировала свои таланты. Понимая это, Рианнон подавила раздражение и принялась ласково шептать, что не согласна с его точкой зрения, но и не настаивает на своей. Это не имело успеха. Саймон сверкнул глазами в ее сторону.

– Не нужно обращаться со мной так, словно мне пять лет от роду.

Рианнон прикусила губу. Она прекрасно знала, что Саймон ждал от нее ответа вроде: «Тогда не веди себя, как младенец», что вымостило бы дорожку к бурной ссоре, в которой он мог бы избавиться от душевного напряжения. К сожалению, Рианнон не чувствовала, что способна дать его чувствам выход, которого он желал. В доме, снятом Иэном и Элинор, были только гостиная и зал над сводчатым нижним этажом. Слуги-мужчины и воины спали внизу, в то время как сама семья, служанки и некоторые из детей Джоанны и Джиллиан были распределены в зале и гостиной.

Рианнон решила, что здесь нет места для громких споров. Саймона, возможно, и не волновало, что кто-нибудь услышит его, но Рианнон была не таким человеком: она не смогла бы ссориться там, где все могли бы их слышать. Ссора, однако, – не единственный способ облегчить душу. Рианнон потупилась, и уголки ее рта опустились.

– Ты пытаешься поссориться со мной, – сказала она трагическим тоном. – Ты думаешь, что было бы неестественно заниматься со мной любовью в постели?

Саймон открыл было рот, чтобы яростно ответить, что он не собирался ссориться с ней, но вторая фраза отняла у него язык.