Чтение онлайн

Внешне все предложения выглядели вполне разумными. Чтобы спасти лицо короля, Ричард должен был сдать ему Аск с условием, что замок будет возвращен ему нетронутым и невредимым через пятнадцать дней. В ответ король обещал «провести в королевстве все необходимые реформы». В воскресенье после праздника Михаила Архангела стороны должны были встретиться в Вестминстере, чтобы обсудить, какие именно реформы необходимы, и предпринять соответствующие шаги. Поручителями за короля были епископы и Джеффри.

Ричард был безмерно счастлив. Он считал, что сдача замка на две недели – небольшая цена для достижения всех остальных его целей. Он уже был готов преклонить колено и сказать, что горько раскаивается в том, что нанес обиду своему сюзерену. И это было правдой! Он раскаивался, и никакая ложная гордость не помешала бы ему признаться в этом. Ричард не сказал бы, что его цель была ошибочной – он все еще надеялся достичь этой цели, но он был бы рад добиваться ее уступками и убеждением, а не силой.

Епископы были счастливы тоже. Церковь не одобряла войн между христианами, хотя из этого правила бывали исключения. В данном случае теологические догмы подкреплялись практическими причинами. Церкви не было никакого прока в продолжении конфликта. По правде говоря, большинство епископов любили Питера де Роша не больше, чем бароны, и не видели никаких выгод для себя в его возвышении над королем. Они намеревались поддержать требование Ричарда, чтобы король восстановил совет баронов и епископов и выслушивал их пожелания, как того требует Великая хартия вольностей.

Джеффри был скорее обнадежен, чем счастлив. Та пылкость, с какой Ричард откликнулся на предложение о переговорах, и готовность согласиться с условиями короля понравились Генриху. Король больше не говорил о петле на шее своего вассала. Более того, Генрих в эти последние дни был очень резок в обращении с Винчестером. Возможно, хитрому Винчестеру это послужило предостережением, и он теперь больше склонялся к умеренности и примирению. Джеффри не думал, что Винчестер отказался от своих целей, тем более, что и Ричард не отказался от своих, но он не сомневался, что политические интриги менее опасны для страны, чем открытая война.

Филипп Бассетт находился в ярости. Хотя он вместе с братом и с их сторонниками были участниками перемирия и должен был стать отдельным участником на совещании девятого октября, он открыто заявлял, что Ричард – дурак, если доверяет королю. Генрих не собирается возвращать Аск, утверждал он. Это перемирие – лишь передышка, чтобы завоевать земли в Южном Уэльсе, с которого королевские войска перейдут в новое наступление, и каждый идиот, который откажется защищать свои земли ради того, чтобы оказаться в Вестминстере, очень скоро окажется в Тауэре, если не станет короче на голову. Остальные сподвижники Ричарда шикали на Бассетта, утверждая, что Ричард не настроен выслушивать его, лишь кастелян Аска выглядел очень озабоченным.

На следующий день, когда был отдан приказ оставить замок, чтобы его смогли занять люди Генриха, Саймон пошел попрощаться с сыном кастеляна, который часто составлял ему приятную компанию в часы скуки, но не смог найти его. К счастью, прежде чем начать расспросы, Саймон заметил, что многие воины из отряда кастеляна путались в перекрученных доспехах, их оружие было переломано, затуплено и изржавлено. Саймон плотно сжал зубы и поспешил прочь, приказав своему отряду смешаться с отрядом кастеляна, помочь им и по возможности скрыть недостатки крепостных, притворявшихся воинами.

Возможно, не совсем согласовывалось с буквой перемирия то, что кастелян оставил своего сына и большую часть гарнизона замка, который находился там в мирное время, под видом прислуги, но Саймон был вполне согласен с ним. Если король сдержит свое слово, вреда от этого никому не будет. Сын кастеляна и его воины будут пилить дрова и носить воду, короче говоря, выполнять неприятную и тяжелую работу в течении двух-трех недель. С другой стороны, если король нарушит обещание, то вся вина за нарушение соглашения ляжет именно на него. Когда Ричард вернется и атакует Аск, чтобы вернуть его себе, не потребуются ни долгая осада, ни кровопролитные штурмы. Сын кастеляна и его люди просто сбросят маскарадные костюмы, выкопают свое оружие и откроют ворота замка перед законным хозяином.

Саймон ехал на север в прекрасном настроении. Он несколько отстал от остальных, пока отправлял письмо Сибелль и удостоверился, что уловка кастеляна не была раскрыта. Наконец, отправившись в путь, он развил максимальную скорость, какую мог, ожидая за день добраться до Абера или Карнавона. Однако не успел он миновать Абергавенни и оказаться в долине, которая вела на запад от Изгирид-Фаура, как на склоне холма показался гонец, окликнувший его. Принц Ллевелин в Билте, сказал он, и просит его заехать к нему с новостями. Саймон обрадовался еще больше.

Было уже довольно поздно, когда они прибыли в Билт, но Ллевелин не спал, поджидая его. Новость о «сдаче» Аска уже перелетела через горы и долины усилиями скороходов, и принц предполагал, что Саймон не станет задерживаться после отъезда Ричарда. Несмотря на то что Саймон проскакал в седле несколько часов, он сразу же отправился к своему сеньору. Ему не терпелось узнать, что собирается предпринять Ллевелин в связи с перемирием. Кроме того, чем раньше он расскажет принцу все, что знал, о чем предполагал и даже на что надеялся, тем раньше он освободится, чтобы отправиться к Рианнон.

Воспользовавшись перемирием, мысли Саймона уже переключились с искусства войны на искусство любви. Он снова и снова прокручивал в голове события того последнего дня, начиная с момента, когда нашел Рианнон в лесу, до ее последнего тихого «Счастливого тебе пути». К сожалению, эти события не показывали ему ясного пути к ее сердцу. Его смущали и обижали сомнения Рианнон в нем и в себе самой. В некотором смысле Саймон был невинным младенцем, несмотря на многочисленные любовные похождения. Он упрощенно считал всех женщин, которые уступали ему, дрянными. Он знал, конечно, что во многих случаях их мужья не заслуживали целомудренных и любящих жен. Тем не менее женщина, нарушающая свою клятву, – грешница. Так говорила церковь, так говорили люди, так и должно было быть.