Чтение онлайн

«Глупо, – подумала госпожа Гоголь. – И очень опасно к тому же».

Вуду госпожи Гоголь отталкивалось от обратного. Что такое бог? Точка, где фокусируется вера. Если люди верят, бог начинает расти. Сначала незаметно, но чему-чему прекрасно учит болото, так это терпению.

Фокусной точкой для бога может служить что угодно. Пригоршня перьев, перевязанных красной ленточкой, шляпа и фрак, нацепленные на две перекрещенные палки… Все равно что. Ведь если ты практически ничего не имеешь, значит, ничто для тебя – это все, а все – ничто. Потом ты подкармливаешь его, пестуешь, как гуся к празднику, и даешь могуществу медленно-медленно расти, а когда приходит время – открываешь ему дорогу… назад. Скорее человек может управлять богом, а не наоборот. Правда, за это приходится платить. Но платить приходится всегда и за все. Из собственного опыта госпожа Гоголь прекрасно знала: в конце концов умирают все и вся.

Она сделала глоток рома и передала кувшин Субботе.

Суббота тоже отхлебнул и сунул кувшин дальше. Нечто, бывшее в своей прошлой жизни рукой, с благодарностью приняло передачу.

– Давай приступим, – велела госпожа Гоголь.

Мертвец взял три маленьких барабанчика и начал отбивать ритм, будоражаще быстрый.

Спустя некоторое время нечто похлопало госпожу Гоголь по плечу и вручило ей опустевший кувшин.

Да, пожалуй, можно начинать…

– Улыбнись же мне, о властительница Бон Анна. Защити меня, Повелитель Сети Продаж. Направь меня, о Широко Шагая. И прими меня, ты, Хоталога Эндрюс.

Ибо стою я между светом и тьмой, но это ничего не значит, поскольку стою я между ними.

Вот ром для вас. Табак для вас. Пища для вас. Дом для вас.

А теперь внимательно выслушайте меня…

…Бом.

Очнувшись от одного сна, Маграт словно бы перенеслась в другое сновидение. Ей снилось, что она танцует с самым прекрасным мужчиной на балу, а потом… оказалось, что она действительно танцует с самым прекрасным мужчиной на балу.

Только вот глаза его были скрыты двумя кружочками закопченного стекла.

Хотя Маграт и была мягкосердечной, неисправимой мечтательницей (пусть даже мокрой курицей, как выражалась матушка Ветровоск), она не была бы ведьмой, если бы не обладала кое-какими инстинктами и не доверяла им. Быстро вскинув руку и опередив своего партнера буквально на мгновение, Маграт сдернула стеклышки с его глаз.

Ей и раньше доводилось видеть подобные глаза, вот только их обладатели никогда не ходили на двух ногах.

Ее ножки, которые еще секунду назад грациозно порхали в танце, вдруг запнулись друг о друга.

– Э-э… – начала было Маграт.

И только тут ощутила, насколько холодны и влажны эти розовые, с ухоженными ногтями, пальцы.

Подгоняемая безумным желанием поскорее убежать из этого ужасного места, Маграт развернулась и бросилась прочь, расталкивая попадающиеся на пути пары. Ноги путались в складках платья. Дурацкие туфельки скользили по полу.

Ведущую в вестибюль лестницу охраняли двое стражников.

Глаза Маграт сузились. Сейчас главное лишь одно – выбраться отсюда, да побыстрее.

– Ай!

– Ой!

Она миновала стражников, взбежала по лестнице, но на самом верху поскользнулась. Стеклянная туфелька соскочила с ноги и зазвенела по мрамору.

– Проклятье, и как только можно ходить в такой дурацкой обуви! – воскликнула она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Отчаянно прыгая на одной ноге, она сдернула вторую туфельку и выбежала в ночную темноту.

Принц медленно поднялся по ступеням и поднял сиротливо валяющуюся туфельку.

Некоторое время он разглядывал ее. Свет отражался в многочисленных зеркальных гранях.

А матушка Ветровоск тем временем затаилась неподалеку в тени. В любой сказке имеется решающий момент, и он вот-вот должен был наступить.

Она отлично умела проникать в головы другим людям, но сейчас ей нужно было проникнуть в собственный разум. Она сосредоточилась. Еще глубже… долой повседневные мысли и мелкие заботы, быстрее, быстрее… сквозь слои глубоких раздумий… все дальше… мимо потаенных и покрывшихся коркой мыслей, давнишних грехов и напрасных сожалений – сейчас на них нет времени… еще чуть-чуть… а, вот!… серебристая ниточка сказки. Матушка являлась частью сказки, неотъемлемой частью, а следовательно, и сказка тоже часть матушки.

Она струилась в самой глубине. Матушка потянулась к ней.

Матушка Ветровоск терпеть не могла, когда что-то предопределяло судьбы людей, когда что-то вводило этих людей в заблуждение и тем самым принижало их.

Сказка покачивалась из стороны в сторону, будто стальной трос. Она ухватилась за нее…

И потрясенно открыла глаза, быстро осмысливая увиденное. А потом матушка шагнула вперед.

– Прошу прощения, ваше высочество!

Выхватив туфельку из рук дюка, матушка Ветровоск подняла ее высоко над головой.

На матушкином лице заиграла зловещая ухмылка, от которой у нормального человека затряслись бы все поджилки.

Матушка разжала руки.

Туфелька со звоном упала на ступеньки.

По мрамору разлетелись тысячи сверкающих осколков.

Сказка, обвившая весь черепахообразный отрезок пространства-времени, больше известный как Плоский мир, судорожно вздрогнула. Оторванный конец извивался во тьме, отчаянно пытаясь найти хоть какое-нибудь продолжение, которое подпитывало бы его и дальше…

На полянке шевельнулись деревья. Тени тоже пришли в движение. Вообще-то, тени не могут шевелиться, если не колеблется свет. Но этим теням свет не был нужен.

Барабанный бой прекратился.

В тишине слышалось лишь негромкое потрескивание энергии, пробегающей по одеянию, что свисало с вбитой в землю жердины.

Суббота двинулся вперед. Когда он схватил фрак и принялся одеваться, по его пальцам тоже забегали зеленые искорки.

Тело его содрогнулось. Эрзули Гоголь перевела дух.