Чтение онлайн

– Тебе не холодно? – поинтересовался он, глядя на хрупкие плечи Ланки. Она недоумевающее подняла на него глаза и потрясла головой. – А ты, говорят, сумасшедшая совсем, – скривил он улыбочку.

– Кто говорит? – не поняла Ланка.

– А все. Одни объясняют это беременностью, а другие – что это для того, чтобы с Анной Луговской не видаться.

– Она что, уже здесь? – настороженно встрепенулась Ланка, а Серьга покивал:

– Щас, поди, своего побежишь спасать.

– Что? А… – Лана вскочила и велела, в точности как княжна своему верному слуге: – Запрягайте коней, может, его попытаются прямо сейчас увезти, – и побежала по тропинке.

– Ну что, жених, – вылез из кустов Митяй, – поговорили?

– Дать бы тебе в морду, Митька, – вздохнул Ладейко, – да велено коней запрягать по-быстрому.

– По-быстрому не получится, – хмыкнул Кожемяка, – ты их вчера пивом поил, ухарь, – и загоготал. Серьга так и не смог понять, правду ему сказал Кожемяка или просто на драку напрашивается.

– Да не пьют кони пива! – возмутился он, но в парке уже никого не было, кроме соглядатаев да любопытных серебрянских девах, которым до всего было дело.

Княгиня Анна Луговская была женщиной сильной и властной. В Северске даже ходила шутка о том, что Пречистая Дева, которая при рождении целует ребенка, благословляя его умом, отвагой, даровитостью или большой любовью, спьяну попутала, истискав Анну вместо братца и поцеловав вместо сердца в голову.

Широкая в кости, как все Медведевские, княгиня в детстве умиляла отца тем, что, обрядившись в мужской костюм, устраивала скачки, всегда их выигрывая, неплохо фехтовала легким клинком, а письма иностранных дипломатов комментировала так, что папа ухохатывался, а потом, вспоминая комментарии, срывал приемы, сильно конфузя послов и сам конфузясь. Анна везде бывала с отцом, куда бы он ни ехал. Даже когда Великий Князь усмирял бунт бояр Варгасовых, находилась рядом, а потому не убереглась от тифа.

Говорят, это и подточило здоровье старика, когда он день и ночь сидел подле нее, баюкая истончавшую до прозрачности дочь. А первым, кто увидел ее после выздоровления, был Дмитрий Луговской. Огромные, на пол-лица, льдисто-серые глаза Анны так запали ему в душу, что, несмотря на гнев Князя, прочившего дочери корону западного порубежья, он просил руки княжны и добился ее. Тут, правда, злые языки говорили, что случилось это единственно по желанию самой Анны, надеявшейся после смерти отца сместить слабохарактерного братца и самой править Северском. Даже ходил поименный список участников заговора, но ничего такого не случилось, а о чем умолял Великий Князь на смертном одре свою дочь, она помалкивала, хоть и уверяли, что он просил не низвергать слабого наследника.

К сорока Анна была уж совершенно зрелой матроной, родила троих детей, носила исключительно златоградские платья и лишь изредка покрывала свою голову платком, предпочитая красиво уложить волосы, в которых, опять же, злые языки подозревали парик, уверяя, что свои после тифа выпали.

Круг друзей и доверенных лиц Анны был очень невелик, но зато крепок. Из ближайших подруг при ней была только Анжела Демцова – роскошная черноволосая красавица. Яркая, броская и такая загадочная, что слухи и сплетни о ней плодились как тараканы. Самым распространенным был тот, что Анжела – бывшая миренская куртизанка, которая теперь для Анны выуживает из любострастных мужчин сведения, а когда надо, то и устраняет оных.

Визит двух этих женщин в Серебрянск взбудоражил город и замок, как камень, брошенный в муравейник. Гаврила Спиридонович с супругой спешили на крыльцо, но, так как сам князь Серебрянский временно считался замешанным в бунте, до оправдания его оттирали, и чуть не случился бунт настоящий. Князь едва не приказал своим людям вышвырнуть наглого временного коменданта, оставленного Решетниковым до решения участи Гаврилы Спиридоновича. Лезет теперь вперед него. И вышвырнули бы не глядя, пусть не из города, но с крыльца-то наверняка. А Решетникова, равного по знатности Гавриле Спиридоновичу, здесь не было. Обещался быть к приезду Анны Васильевны, да задержался в Ведьмином Логу. Какие-то там начались брожения, несмотря на то что, казалось бы, всех прижали к ногтю, каждый двор был под надзором, на каждой тропинке – патруль.

– Анна Васильевна, очень рады, – учтиво раскланялся Гаврила Спиридонович с Луговской.

Та ответила благосклонным кивком. Луговская была одета скромно, по-дорожному. Зато Анжела Демцова вышла из кареты, ослепив всех сразу блеском брильянтов и тревожно-алыми всполохами шелкового платья. Мытный, стиснутый с двух сторон охраной, скромно улыбнулся от дверей, заставив Анну полоснуть по коменданту холодным, ничего доброго не обещающим взглядом.

Вопреки всем традициям, Анна сначала потребовала отчетов от своих людей, оставив такие необходимые, но съедающие много времени дела, как умывание, переодевание, приветственные речи и трапезу, на потом. Заняв кабинет хозяина, она в первую очередь с пристрастием допросила своих людей. Тайные соглядатаи и явные шпионы мялись у двери в кабинет длинной очередью, осторожно протискивались в двери бледными тенями, а наружу вылетали вареными раками, обливаясь потом и вытираясь рукавами.

Гаврилу Спиридоновича уверили, что о его причастности к заговору не может быть и речи. Князь облегченно выдохнул, поняв, что никто в Северске не позарился на его лоскут земли. Только на это он и уповал последние дни, выходит, и от болот есть польза. Видать, Анна для фаворитов приберегла кое-что пожирнее.

Вкатили лаковый столик изящной златоградской работы, на нем, в вазочке, была небольшая горка печенья, сливки в маленьком серебряном кувшинчике и заморская диковина – кофе в малюсеньких, из тонкого фарфора чашечках – все как любила княгиня. Столик вкатила девка с непокрытой головой и с испуганными глазами, одетая по-златоградски. Платье на ней сидело так, словно несчастная отбивалась, а ее все равно впихивали. Анжела надулась:

– Лебезит перед тобой Гаврила, – фыркнула она, заставив Анну оторваться от бумаг и оглядеть вошедшую недовольным взглядом.

– Вот кофий, – пискнула девка.

– Спасибо, милочка, – кивнула Луговская, – и пойди переоденься в какой-нибудь сарафан, смотреть на тебя больно. А ты, Анжелка, не зубоскаль, Гаврила Спиридонович как может родное гнездо защищает.

Демцова безразлично пожала плечами. Она сидела в кресле, без спросу копаясь в бумагах, иногда хмыкая, иногда брезгливо кривя губы:

– Да тут, я смотрю, целый любовный роман, – наконец выдала она свое заключение.

– И он мне очень не нравится, – откинулась на спинку резного кресла Анна, но Анжела ее укорила:

– Наоборот, радуйся, что у тебя вместо головы этого мальчишки сам мальчишка целиком. И ты можешь спросить у него про папины архивы.

– М-да, Яким удивил, – поиграла пером Луговская.

Тщательно охраняемый Яким Мытный умудрился неделю назад покончить с собой, приняв яд. Сейчас Кремль лихорадило: пытались отыскать злодея, пронесшего ему зелье, а пуще того искали архивы и немалую казну, о месте расположения которой Мытный так никому и не рассказал. Едва лишь даже не слух, а тень слуха пронеслась по столице, как многие, до того мига молчавшие в ужасе ожидания расправы, ободрились и начали выказывать некоторое непокорство, требуя прекратить повальные аресты, а каждое дело расследовать со всей тщательностью. В общем, зубы решили показать.