Чтение онлайн

— Да. Уж взяли за горло, сволочи, так взяли, — в отличие от Свиноты, она чем дальше, тем больше наливалась не жалостью к себе, а злобой к нам.

— Язык у тебя… Так леди не выражаются, — сказал укоризненно Арнольд.

Закончили мы со всеми делами только ночью. По адресному бюро установили данные на Пистона — им оказало Баранов Николай Николаевич, двадцати пяти лет, не судимый, прописан на улице Чапаева. Со слов Софы, проживал на Шарикоподшипниковом проезде.

Когда стрелки показывали полвторого, мы всучили Софе полтинник на такси, чтобы добралась до дома. Галицын сказал, что добросит Арнольда до хаты, и они отбыли. Остались мы с Асеевым.

— Довезти тебя? — спросил я.

— Давай, — согласился он. — Хотя можно и не уходить. Два ночи. Утром опять — вечный бой.

— Покой нам только снится… Надо начинать работать по Пистону.

— Как тебе нравится эта стерва? Право она имеет колоться и торговать наркотиками, — покачал Асеев головой

— Она в этом свято уверена, — сказал я. — И ты ее никогда не убедишь в обратном.

— Не такая глупая мысль, кстати, — сказал Асеев. — Ты никогда не думал, что наркотик — это некий пик «свободной» потребительской цивилизации, которая весь двадцатый век вдалбливает человеку, что в мире есть главная ценность — Я ХОЧУ. Доведенный до абсурда этот принцип выражается в одном слове — КАЙФ. КАЙФ — это и е№ высшее выражение свободы. Наркотический кайф.

— Что-то не видно, — возразил я, — чтобы в тех же Штатах и Европе у наркоманов была вольница.

— Естественно, ни одно общество не может позволить этой заразе беспрепятственно гулять. Наркотики — смерть цивилизации. Но принцип «право имею» — тут выражен кристально чисто. Недаром все либералы и «правочеловеки» в голос орут о необходимости ослаблении контроля за наркотиками. Это принцип.

— Да чего либералы. У них вообще три любимых группы населения — пидоры, уголовники и наркоманы. Остальные для них не люди. Тут никуда не денешься, — сказал я.

— Да уж, факт… Смотри, лучше всего наркота расползается там, где общество выросло на культивировании этого «я хочу». Или где, как у нас, разом сдуло старые идеалы и воцарился принцип — все дозволено.

— Слишком ты привередливый. Наркоманам всего-то хочется — вышибить напрочь собственные мозги и стать зомби. А ты мешаешь, мораль читаешь, — усмехнулся я.

— Мораль, — скривился Асеев. — По большому счету, хваленый современный свободный человек в массе своей — скотина.

— Перегибаешь, пан философ.

— Тут не перегнешь… Знаешь, мне кажется, получается, что к концу двадцатого века Сатана пришел на землю не столько с ядерными ударами и танковыми колоннами, не с концлагерями, а с ними — с упакованными, расфасованными дозами наркотика. И губит он не столько тела, сколько души. Не нужно расписываться кровью, продавая душу дьяволу. Достаточно уколоться героином. Тот, кто хочет видеть Всадников Апокалипсиса, пускай заглянут в глаза наркоману. Знаешь, что в них?

— Пустота.

— Не совсем. Там стремление к радости забытья всего человеческого, стремление растворить себя в балдеже, в кайфе, где не нужно ничего — ни разума, ни совести, где нет необходимости ни в чем божественном.

— Как тебя замполиты в твоем ракетном полку просмотрели с такими идеями о конце света?

— А какие еще мысли могут быть, когда ты держишь в руке этот конец света? — Асеев замер у окна, глядя куда-то в ночь и, кажется, не видя ничего.

— Ладно, хватит тоску нагонять. Поехали?

— Поехали.

На следующее утро я еле продрал глаза. Решил уже было выбросить будильник в окно, но потом понял — он мне еще пригодится. И надо ехать на работу. Я, может, снова прор лился бы в сон, но с периферии сонного сознания выплыло слово — Пистон. Это слово звало на подвиги, толкало из постели — теплой и уютной. Я сначала спросонья и не понял, что в нем такого. А когда понял, то встал. Пистон — Моджахед — порченый героин. Может, и удастся протащить эту цепочку. И тогда… Что тогда? Тогда будет ясно…

Я залез под холодный душ. Наспех позавтракал. Выпил чашку кофе с молоком. Семья моя осталась дрыхнуть — Арина со вчерашнего дня в отпуске и до сих пор в раздумьях — уронить ли последние деньги на поездку или потратить их на новую мягкую мебель. Я отправился на работу, куда и прибыл, опоздав на пятнадцать минут. Все были уже в сборе.

Арнольд и Галицын выглядели как вареные. Нетрудно было понять, почему.

— Куда зарулили еще? — строго спросил я.

— Да всего-то бутылочку-другую сухого задавили, — виновато произнес Арнольд.

— В два ночи?!

— Ну и чего? — сказал Князь. — Надо же напряг нервный снять.

Через пятнадцать минут Романов собрал весь наш коллектив.

— Ловим и отпускаем, — сказал он. — Двух барыг вчера поймали и отпустили. Ну куда это годится?

— Ради информации, — ответил я.

— Ну да, — кивнул Романов. — Помните фильм «Откройте, полиция». Молодой полицейский спрашивает старого: «Почему ты отпустил вора?» Тот отвечает: «Он сдал нам барыгу, мы получили информацию».

— Помню, — встрял я. — Молодой еще сказал: а тот нам сдаст более крупного барыгу. А тот еще более крупного…

— Все довольны, никто не сидит, и у нас множество информации, — закончил Романов.

— Ну а что ты предлагаешь? — осведомился я. — Как нам с порченым «герой» разбираться?

— Что я предложу? Обкладывать надо этого Пистона. Оперустановка по месту жительства. Прослушка. Попытаться найти к нему подходы. Все по науке.

— Оперустановку и прослушку — это очередь надо выстоять, чтобы провели.

— Оперустановку по адресам сами проведем, не развалимся, — отрезал Романов. Хорошо ему говорить «проведем», потому что проводить не ему. — Прослушку по контрольному делу могут и вне очереди дать.

— А могут и не дать… Сами обойдемся, — сказал Арнольд.

— Только поосторожнее, фокусники, — нахмурился Романов. — Не дай Бог выплывет все.

— Не выплывет, — заверил Арнольд.

В прошлом году брали одну серьезную бригаду. У них и нашли чудо техники — аппарат, который можно присобачить к распределительному щиту, и он будет сбрасывать телефонные переговоры на приемник.

— Вообще-то у нас следственно-оперативная группа, — возмутился Арнольд. — Чего мы одни пашем? РУБОП пусть оперустановки проведет.