Чтение онлайн

Завершились пары.

Куда теперь?

Поправляю лямки рюкзака — тяжел ты, груз знаний. Особенно если таскать тебя за плечами. То ли дело голова — столь восхитительно невесома…

Лечу по коридору, всюду — двери. Большей частью фанерные. В иных — дыры, проковыряли студенты, перед экзаменом ошиваясь по сию сторону Рубикона.

Тьфу-тьфу, чур меня! Надо же, посреди семестра такие страсти пригрезятся. Студент гонит прочь даже тень воспоминаний об экзаменах.

Университетский лифт нетороплив, исполнен внутреннего достоинства, временами капризен. Когда в него до отказа набивается молодого народу, охает, стонет, занудливо хныкает, противно электрически дребезжит, выгоняя лишнего, кто вскочил в последний момент и расслабился: успеваем.

— Забьем стрелку на большом сачке? — В данный момент кто-то в здании наверняка произносит эту фразу.

— Вариант, давай забьемся, какие проблемы, с полпинка.

Последняя фраза переводится как «да». Поясняю на всякий пожарный, мало ли.

«Сачок»… Если отечественная филология выковывается в МГУ, то будущее родного языка туманно. Холл первого гуманитарного корпуса и правда сходен с рыболовным сачком — кишмя кишит нашим братом, как головастиками. Но есть еще теория — слово «сачок» происходит от глагола «сачковать». В этом, думается, более житейской правды.

Старательно впечатывая каблуки в звонкий мраморный пол, пересекаю простор сачка в смутной надежде на оклик. Увы, никого знакомых.

— Так куда?..

Впереди Никита! Явно не спешит. Обогнать, кивнуть небрежно: «Привет, я тороплюсь»?.. «Ну, торопись»… Плечами еще пожмет, чего доброго. Его забавная тень прыгает в такт походке, кособочится. Никита прет, чуть наклонившись вперед, глядя прямо перед собой. Этакая устремленность в никуда.

Прибавляю шагу. Хлопаю снятой варежкой по плечу, захожу с другого.

— Катерина!

— А ты надеялся узреть королеву Анну?

Удивлен? Обрадован? Вроде того, но навряд. С чего бы?

— Славка говорит, ты похожа на королеву Анну.

— На самом деле я — Лоренцо Валло.

— Почему? — Ошарашен.

— Ну, вообще-то Лоренцо Валло — это глагол.

— Как это?

— Слитно. И с маленькой буквы. Лоренцовалла, лоренцовалла и постепенно налоренцовалла.

— Надо лоренцовалл перелоренцовать, перевылор… перевыр…

Вот такой треп. Возвышаюсь над Никитой на эскалаторе.

— Ты куда сейчас?

— В библиотеку.

О, банкротство моих хилых надежд.

Станция метро Кропоткинская.

— Мне выходить, — произносит Никита. Безо всякого сожаления.

— Мне тоже, — решаюсь я.

— На этой станции можно играть в шахматы, — произносит Никита, глядя на мраморно-гранитный пол. — Восемь на восемь разноцветных клеток, — я считал… Мы здесь как фигуры. Куда пойти?..

— Было бы действительно здорово набрать команду, сыграть. — Пропускаю мимо ушей двусмысленность «пойти».

— Как-нибудь, — хмыкает. — На королеву ты не потянешь, может, ладьей?

— Пешкой. Без возможности стать королевой играть не стоит.

Скотина. То «королева Анна», то «не тянешь».

— Живешь в этом районе?

— Нет. Просто я тоже хотела поехать в библиотеку…

— А может, заглянем в кафешку, здесь неподалеку?

Стеклянная комната. Таких сейчас полным-полно в Москве. Стойка. Огромный, дико национальный самовар и интернациональная микроволновка. Столики «под мрамор», плетенные легкие стулья. И несколько посетителей, оживляющих пейзаж.

Набор всяческой снеди в витринках. Пугают омары, красная икра и осетрина.

— Н-не, пошли отсюда, — тяну Никиту за рукав.

— Вот уж нет! — Звякает хилой мелочью в кармане. — Чего пожелаете, королева Анна?

По правде сказать, я желаю по-быстрому и, по возможности, без урона для собственного достоинства смыться отсюда. Если у тебя шиш в кармане, ты преступник перед всяческим благополучием.

Вытаскиваю из кармана несчастную, сто раз деноминированную десятку:

— Хотела купить «О духовном в искусстве» Кандинского, но…

— Оставьте свою мелочь, миледи, — с барским видом пробасил кавалер. — Есть у меня несколько луидоров. Не только духовным жив человек.

Садимся за столик. Ждем кофе.

Вглядываюсь в тех, кто сидит по соседству. Со взаимным любопытством взглядывают на нас. Вот они, кому не наклодно — кофе по двадцати рублей за чашеку-наперсток. Обычно одеты. А чего я ожидала? По алмазу с куриное яйцо в каждом ухе?

— Вот, думают, двое безденежных идиотов, — обиженно говорю.

— Не заморачивайся, этот мир создан не для денег. — Учительствует Никита. — Это тебя Ванька загрузил, да? Социальное там неравенство, статус, перераспределение ценностей…

— При чем здесь Ванька?..

Официантши скользили мимо, кассирша грустно смотрела в окно фиолетово накрашенными глазами.

— Понимаю, мы не те, — поймал Никита официантку, — но мы тоже заплатили за кофе. И не уйдем, пока не выпьем его.

Я почувствовала: краснею.

— Ой, Ир, — громко крикнула официантка, — А мы ребяткам кофе-то не налили!

— Кому? — очнулась кассирша, — А чего ж не налили-то?

— Замотались…

Во чреве хлева теплые легкие струи звонко бьют в барабан подойника. Покорная Лыска жует траву-мураву. Мерное чередование ударов струек и вздохов Лыски замедляет время. Убиваю комара на щеке. Стою пред теплой влажной тьмой, где обитает умиротворенное, мудрое, рогатое животное. Поздний вечер. Распахнутая мгла небесная, в крупную, как роса, звезду.

Мою прапрабабку звали, как и меня. Выяснилось это совсем случайно. Бабушка провозгласила сие, выдержав некоторую паузу в разговоре.

— И какая она была?

— И-и, деточка… Маты говорила, не скупа, шутковать умила. Ей вечно треба было шось таке, — бабушка, на секунду оставив Лыску, повела по воздуху ладонью, — слово перегорнуть… Даже матери люди вспоминали, как баба шось говорила… Але ж я ее зовсим не помню…

Дальше не слушаю. Сладкая усталость клонит ко сну. Весело прошел этот день. А впереди еще целое лето таких же.