Чтение онлайн

— У людей много кое-чего нет. А тебе не надоело разносить по свету небылицы?

— Нудный ты, приземленный человек! Ничем тебя не удивишь. А ты случайно не при деньгах?

— С собой не захватил.

— Что, и трешки не найдется?

— Три копейки на грушевую воду с сиропом — пожалуйста.

— С чего так обеднел? А знаешь, у нас есть люди, которые деньги лопатой гребут. Небось слышал, объявился в городке проныра, свадьбы устраивает, а за хлопоты получает свою долю из калыма. Каков мошенник! И почему мне не пришла в голову эта идея? Озолотился бы!

— Возможно, вполне возможно! — терпеливо поддакнул Кичи-Калайчи и решительно поднялся со скамьи.

— Все-таки уходишь?

— Дела гонят, прости.

— Желаю успеха! Я только сам для себя неудачник, а что людям ни пожелаю — все исполняется наилучшим образом!

— Спасибо!

Кичи торопливо зашагал в сторону студенческого городка. У входа в общежитие его нагнал Камал-Паша.

— Здравствуй, дядя!

— О, как хорошо, что повстречались. Пойдем, посидим в палисаднике. Поговорить надо, племянник.

Камал-Паша расстилает газету на скамью, которую не так давно перед началом занятий красили, и предлагает старику сесть.

— А ты, парень, оказывается, обманщик! — прямо приступил к делу Кичи-Калайчи.

— Кто? Я обанщик?

— Ну, фантазер, так будет поточнее. Ты мне что говорил о Заире?

— Я ее люблю!

— А она?

— И она знает, что я без ума от нее.

— Вот что, расскажи-ка все по порядку и только правду, не выдавай желаемое за действительное. С чего все началось?

Камал-Паша откашлялся, набрал побольше воздуха и начал:

— Вы же, дядя, знаете: любовь и хана делает рабом, и раба ханом делает! Великая сила в ней. И безмерное горе. Значит, так, впервые я увидел Заиру у кинотеатра. Посмотрел, и что-то защелкнулось в сердце. Я до этого дня и знать не знал, с какой стороны груди оно у меня. А тут почувствовал: жарко стало слева. Даже и не вспомню, как отважился подойти и сказать: «Здравствуй! Добрый вечер!» Ей, наверное, смешно показалось: два часа дня, солнце слепит, а я говорю «Добрый вечер». Улыбнулась она, головой так дернула, глаза смеются и словно внимательно изучают меня. «Хотите посмотреть «Калину красную»?» — спрашиваю ее. Отвечает смело: «Очень хотела бы, да вот билеты только на шесть вечера остались». Тут я выхватываю два билета, — мы с другом собрались пойти, да у него хвост по сопромату, он из читалки не выберется до вечера. Хочу оторвать от своего билета второй, для нее, — руки не слушаются, надо вдоль надрывать, в я чуть поперек не расхватил. Так и прошли контроль с двумя билетами. Я спросил, как ее зовут. Ответила. Я себя назвал, она повторила мое имя, словно прислушивалась, прикидывала, подходит ли к моей внешности.

Камал-Паша прерывисто вздохнул, сцепил длинные гибкие пальцы и, словно отвечая по билету на экзамене, приступил ко второму вопросу.

— После сеанса она хотела отдать деньги за билет, но я, конечно, отказался. Попросил встретиться еще раз — тут она вежливо отказалась. Наотрез.

— И все-таки мы с ней встретились. В книжном магазине. «Здравствуй, Камал-Паша, — сказала она. Громко, без всякого стеснения. — Как твои дела? Сдал зачет твой друг?» Представляете, имя мое запомнила и про зачет не забыла. Значит, все эти дни она думала обо мне? Верно, дядя?

— И это все?

— Из магазина мы пошли сквером вместе, нас знакомые мои видели. Разве и этого мало?

— Не густо пока, — улыбнулся Кичи-Калайчи. — Ты признался ей, что влюбился?

— Нет еще… Ах, дядя! Она такая умница, так зорко смотрит, неужели не видит, что у меня на сердце? — искренне удивился парень.

— Она-то зоркая, а вот ты, бедняга, ослеп, не видишь, что она другого ждет.

— Кто?

— Заира.

— Ни за что не поверю! Не может она, любя другого, помнить мое имя. Нас же люди видели, меня двоюродный брат в тот день, после встречи в книжном магазине, специально зашел спросить: «Это кто? Твоя девушка?» Я не скрыл: «Да, моя Заира». Что же я, выходит, брату соврал?

— Видно, сынок, для любви одного желания маловато.

— Что вы, дядя! Да я до нее пальцем не посмел дотронуться, не то что там поцеловать… Я еще ни с кем не целовался, — с наивной простотой признался Камал «Паша.

Откровенность, чистота парня тронули старика. Он-то понимал: не любовь, а только пора готовности к любви пришла к юноше; в нетерпении, он догрезил, допридумал то, чего не было в действительности. Окажись на месте Заиры другая девушка, бездушная кокетка, она не отказалась бы помучить парня, а то и сломать ему судьбу просто так, ради тщеславия.

Искренне жалея парня, Кичи-Калайчи решил: надо не шинковать, а рубить сразу. Проше простого было бы оговорить Заиру, повторив домыслы злоязычных. Но тогда Камал-Паша не понял бы главного: не ты одаряешь любовь, а она, как редкий дар, приходит к тебе, пусть через муки, страданья, сомненья.

Прямая стена — не упадет, а кривую и сломать не жаль.

— Забудь Заиру! — приказал Кичи-Калайчи и оставил растерянного Камал-Пашу наедине со своими печалями.

Если я не спрашиваю, почему рачительный хозяин готовит сани летом, а телегу — зимой, то, надеюсь, и вы не спросите, зачем я, в первые дни весны, время тревог родителей, у которых заневестилась единственная дочь, чего это ради перекидываю я листки календаря на середину осени, пору листопада, когда дорожки и аллеи в садах, тропинки, ведущие к домам, — все покрыто веселым паласом багряных листьев; когда шустрые кавказские белки уже набили норы запасами на долгую зиму, а дикие кабаны по уши наелись грецкими орехами. Осень — время прощания с горячо любимыми дочерьми.

Именно тогда, в сентябрьскую пору почтенный Кичи-Калайчи, неунывающий долгожитель Сирагинских гор, явился с почетной, хотя и нелегкой миссией к Мастеру сундучных дел.

Пока хозяин замешкался, что-то запирая и пряча, позвольте добавить еще несколько штрихов к портрету полюбившегося мне, и, надеюсь, читателям, Бравого Лудильщика, рожденного не только заделывать дырки-мирки и обновлять калай-малай, что означает в наш век технической революции просто покрывать полудой бесстыжую рыжину меди на тазах, котлах, кувшинах. Теперь уже и вы, читатель, смогли убедиться: не так-то он прост, Кичи-Калайчи, неподдающийся! За какие только дела не принуждала жизнь хвататься старика! Зато среди недостатков почтенного садовника — а у кого из живущих на нашей грешной земле их нет? — и намека не было на злоупотребление властью или боязнью потерять служебное кресло, которое, порой, почитают больше, чем фигуру его занимающую. Кресло поздравляют с праздниками, доверяют судьбу, делятся сокровенным. А сняли человека с кресла, убрали табличку с двери, — глянь — ни тебе поздравлений, ни откровений…