В мутной воде
Шрифт:
Старик оживился и продолжал рассказывать на эту тему, не замечая, что дочка давно не слушает его, хотя и глядит на него. Он начал было излагать, как мы возьмем Царьград, выгоним султана в Малую Азию (эта смелая мысль, надо, впрочем, заметить, явилась у него сегодня утром под влиянием статьи любимой им газеты, настоятельно требовавшей прогнать султана в Малую Азию) и сделаем Царьград вольным городом, и, окончив с этим вопросом, внезапно спросил:
– Так ли я говорю, Леля?..
– О чем, папа?
– встрепенулась Елена.
– Э-э... да ты сегодня что-то рассеянно слушаешь!
– ласково промолвил старик.
И, нежно заглядывая ей в лицо, тихо прошептал:
– Милая... голубушка моя... Да что же ты такая грустная?.. Ведь я не неволил тебя... Ты сама хотела этой свадьбы...
– Что ты, папа?.. Я ничего... Я так только... взгрустнулось, а ты продолжай... Ты говорил, что мы взяли Константинополь.
– А ну его к черту!
– проговорил с сердцем старик, отодвигая карты. Ты у меня грустишь, а я тебя занимаю войной... Что, быть может, муж неласков с тобою?.. Ты скажи.
– Нет, папа. Он ласков...
– А ты выкинь из своего сердца эту привязанность к Венецкому... Знаешь, по-военому!
– пробовал шутить старик.
– Чего он не ехал сюда?.. Вот и выпустил из рук счастье... И знаешь что, Леля? Ведь его надо забыть совсем... совсем!
– прошептал он.
– И я тебя попрошу, как уже просил Алексея, не видаться с ним... Оно будет лучше... Ведь ты не станешь же обманывать мужа, надеюсь?
– проговорил старик, с любовью гладя Еленину голову.
– А ты разве не уверен в своей дочери?
– укоризненно заметила Елена.
– От этого я и говорю, что уверен... Уж лучше прямо сказать, а обманывать - ведь это так тяжело для обманутого...
Он как-то весь сморщился и точно вспомнил что-то больное, тяжелое.
Елена поняла, о чем он вспомнил, и, обхватив руками его лицо, стала целовать его и говорила:
– Будь уверен, папа... Я на тебя похожа и счастья обманом не куплю.
Глава шестая
ПРИЯТЕЛИ
Целый день Венецкий просидел, запершись в своем грязном номере. Удар для молодого человека, впервые любившего, был слишком тяжел. Еще несколько часов тому назад он так светло мечтал о близком счастии, а теперь?..
Недалекое прошедшее, такое хорошее, светлое, уходило от него все дальше и дальше, подернутое каким-то туманом, из-за которого глядело на него с грустною улыбкой милое лицо...
"Уж не во сне ли все это, и точно ли Елена замужем и так далека от меня?" - повторял он несколько раз, на что-то безумно надеясь и вспоминая ее нежный, ласковый взгляд. С отчетливостью молодых влюбленных повторял он все нежные имена, которыми она его называла, вызывал ее образ, ее поцелуи, ее тихий, умоляющий голос, и кроткие его глаза блестели счастием...
Но письмо напоминало ему, что он не бредит. Он в десятый раз перечитывал его, целовал "ужасные" строки и все более и более убеждался, что Елену "жестоко обманули" и что во всем этом виновата мать, которую он уже горячо ненавидел...
О Борском (он его не встречал у Чепелевых) он старался не думать, а если Борский все-таки, помимо усилий, приходил на мысль, то Венецкий весь вздрагивал и называл его подлецом за то, что он женился, зная, что его не любят...
"Ведь она сказала же ему об этом... Он знал!" Он дал себе слово "узнать все, все, - и тогда..."
"Поздно, поздно! Узнай не узнай, счастья не вернешь, а только еще более испортишь жизнь Елене!" - шептал ему внутренний голос.
Ему наконец сделалось невыносимо тяжело одному с своим горем в этой маленькой, тесной комнатке. Хотелось с кем-нибудь поделиться. Он стал перебирать родных и знакомых и ни на ком не остановился...
Наконец он вспомнил о старом приятеле, докторе Неручном, и остановился на нем.
– Пойду к нему!
– решил он.
– Быть может, он живет на старой квартире... Хороший он человек, и с ним можно поговорить...
Он вышел и тихо побрел в Гагаринскую улицу. Опять к нему приставали с телеграммами; он машинально взял телеграмму, прочел ее, и в больной голове его пробежала мысль:
"Разве туда?.. Убьют скоро!.. К чему теперь жить?.."
Но ему скоро самому сделалось совестно. Перед ним явилось серьезное лицо старухи матери. Припомнил он, как она рассказывала о потере любимого ею мужа (его отца), о том, как следует переносить горе, и Венецкий обозвал себя эгоистом...
Он повернул в Гагаринскую, остановился у большого серого дома и позвонил дворника.
– Здесь доктор Неручный живет?
– Здесь... Пожалуйте в четвертый этаж, во дворе!
Венецкий очень обрадовался, что Неручный здесь, и торопливо поднимался по темной лестнице.
"Видно, по-старому дела его плохи!" - подумал он, дергая колокольчик.
Двери отворила старая кухарка.
– И вы, Матрена, здесь? Как вас бог милует?
– А где же быть-то мне, - огрызнулась Матрена и потом, разглядевши гостя, прибавила: - Да это вы, Алексей Алексеевич! Пожалуйте, пожалуйте, а то мой-то и без того засиделся за книгой... Целый день не выходил из дому.
В маленьком, скромно убранном кабинете лежал на диване, держа в руках книгу, в халате, длинный господин с всклокоченными волосами.
При входе Венецкого он отвел книгу, лениво прищурил глаза на вошедшего и ленивым голосом проговорил:
– Кто пришел?..
– Все те же привычки!..
– воскликнул Венецкий, подходя к дивану и протягивая доктору руку.
– А, это вы?
– проговорил доктор и медленно приподнялся с дивана, точно расстаться с ним ему было очень тяжело.
– Откуда вас принесло? Все вот едут туда, dahin*, где решится, как говорят газеты, самый важный вопрос, - а вы в Питер, - продолжал насмешливо, доктор, потягиваясь и весело озирая Венецкого.
– Ну, очень рад вас видеть!
– повторил он, снова тряся его руку.
– Очень рад. Будем вместе чай пить, а?..