В концертном исполнении
Шрифт:
— Я могу тебе чем-нибудь помочь?
Евсевий покачал головой:
— Я знаю, ты меня жалеешь. Не жалей! Я сам выбрал свою дорогу. Ты всегда был добр и силен, и сейчас многое тебе подвластно, но для меня ты сделать ничего не можешь.
— Я хотел бы попробовать… — Лукарий положил руку на плечо друга, но тот лишь улыбнулся.
— Ты ведь не можешь изменить великий закон причины и следствия, закон кармы? — спросил он. — Вот видишь, никто не может, даже Он.
— Но почему сумасшедший дом?
— Сейчас объясню. — У Евсевия был вид человека, смирившегося с обстоятельствами собственной жизни. — Понимаешь, каждый из нас носит в душе семена рая и ада. Ты прекрасно знаешь, что своими земными поступками, своими мыслями и желаниями человек лишь определяет, какой дорогой пойдет в послесмертии: продолжит ли восхождение к свету или ему предстоит спуститься в преисподнюю. Движимые законом кармы, люди возвращаются на Землю до тех пор, пока однозначно не выяснится, к какому из двух миров они принадлежат. Когда же это становится ясным и все сомнения отброшены, прекращается цепь реинкарнаций. — Евсевий облизал пересохшие губы. — Все это я понял очень рано, потому что с младых ногтей читал древние книги, и, честно скажу, перспектива выбора меня не обрадовала. Я слишком люблю земную жизнь, чтобы уйти в послесмертие, люблю видеть этот пусть несовершенный, но такой радостный и красочный мир. Ведь нет же ничего дурного в наслаждении лежать в густой траве и смотреть, как высоко над головой плывут медленные, величавые облака.
Я знаю, ты поймешь меня, если я просто скажу, что люблю жить человеком на Земле. — Евсевий мельком посмотрел в окно, где под теплым ветерком шелестел свежей листвой парк. — И вот тогда я задумался: как же жить, чтобы сам неумолимый закон кармы раз за разом заставлял тебя вновь рождаться человеком. И я нашел ответ! Если не совершать никаких поступков, не допускать ни мыслей, ни желаний, то это означает, что ты не готов к выбору послесмертного пути. Не сделав же этот выбор, ты никогда не будешь допущен в потусторонний мир и, значит, будешь жить человеком до дня Его Страшного суда. Ты понимаешь, самое главное — удерживать равновесие между добром и злом! Поэтому и психушка: здесь никто от тебя не ожидает поступков, а отсутствие мыслей считается абсолютно нормальным. Здесь я не хороший и не плохой, не добрый и не злой — я никакой.
— Отказаться от жизни, чтобы жить?
— Именно, Лука, именно! И это не так просто. Рождаясь в очередной раз, мы приходим в этот мир, ничего о нем не зная, мы даже не подозреваем о существовании закона кармы и реинкарнациях. Поэтому, чтобы избежать решительных поступков, мне пришлось поработать над собственным подсознанием. И я добился успеха! С самых первых шагов в очередной жизни оно твердит мне: будь никаким, ничто в этой жизни не должно тебя касаться. Если хочешь, можешь назвать это роком или судьбой… Единственное, что меня удивляет, — и я понял это только сейчас, в разговоре с тобой, — каждый раз, без исключения, я рождаюсь русским. Тебе это не кажется странным?
— Отнюдь! — Лукарий достал из кармана трубку, не спеша набил ее табаком. — Более того, это представляется мне закономерным. Дело в том, что тебе лишь кажется, что ты живешь так один, а на самом деле довольно много людей, называющих себя русскими интеллигентами, давно уже исповедуют ту же философию существования. Ни во что не вмешиваться, ничего не хотеть, жить, чтобы жить… В свое время они с удивительной легкостью дали разграбить и осквернить свой дом, потом десятки лет жили, не поднимая головы. Да и теперь, как тараканы, все больше по своим углам. Так что, дорогой мой друг, ты далеко не одинок! Бесспорно, тебе принадлежит открытие убежища в психиатрической клинике, но, поверь, очень скоро и они придут к тому же выводу, в сущности, эти люди уже на пути в дурдом!
Лукарий поднес к трубке спичку, потянул в себя воздух. По кабинету расползся аромат хорошего табака. Краем глаза он наблюдал за Евсевием и не мог не видеть, что тот насупился и, как в начале разговора, уставился в пол. Каждый любит думать о себе как о чем-то исключительном, и разрушать этот миф всегда болезненно и опасно для дружбы. Никому неохота стоять в бесконечной шеренге усталых и безликих… Лукарий понял, что совершил ошибку, и готов уже был загладить свою вину, но Евсевий вдруг резко вскинул голову и спросил:
— Зачем ты пришел? — В голосе его звучало нечто большее, чем простая обида. — Тебе от меня что-то надо? Учти, я ничего не сделаю и не скажу! Подумать только, из-за чьей-то прихоти я могу нарушить хрупкое равновесие и лишиться вечной жизни на Земле! — Евсевий опасливо отодвинулся на дальний конец кушетки. — Уходи, я чувствую, ты несешь мне погибель!
— С чего ты взял? — Лукарий подчеркнуто спокойно улыбнулся, медленно допил свое шардоне. — Мне просто захотелось тебя повидать, вспомнить наше детство. Сам подумай, что мне, с моими возможностями, может быть нужно от тебя? — Он недоуменно пожал плечами. — Да и какой вред могут тебе принести воспоминания? Все уже в прошлом, они никак не повлияют на твою карму. — Он взял бутылку, разлил вино по бокалам. — Неужели тебе не приятно снова окунуться в то далекое время? Счастливая, безмятежная пора…
Слова Лукария и спокойная манера говорить возымели действие. Евсевий как-то разом обмяк, настороженность в глазах уступила место мягкой грусти. Он подсел к столу, взял свой бокал. Лукарий решил — пора!
— А помнишь, как ты нас спас? — спросил он небрежно. — В сущности, и я, и Серпина — мы оба обязаны тебе жизнью, а может быть, и чем-то большим. Кто знает, как изменилась бы цепочка наших возвращений на Землю, будь мы убиты в нашем первом детстве…
— Да, действительно счастливое, беззаботное было время! — Евсевий вздохнул, мечтательно улыбнулся. — Помню, день выдался ветреный, холодный, босые ноги стыли на земле. В лесу, на кустах, как бусинки, были развешаны капельки воды, и река с белыми барашками казалась свинцово-серой. В тот год весна выдалась поздней и дождливой…
— Кажется, я первым увидел слуг князя? — заметил Лукарий.
— Да, ты еще крикнул: «Бежим!» — и мы бросились в чащу леса. Они гнались за нами по пятам и, если бы поймали, замуровали бы нас живьем в основание крепости. Сейчас кажется нелепым, — усмехнулся Евсевий, — а тогда свято верили, что это сделает детинец неприступным…
— А что случилось дальше? Помню только, что мы разом очутились в каком-то другом мире, где нас поджидал старик волхв…
— Ты запамятовал. — Евсевий выпил вина, утерся ладонью. Лукарий видел, что воспоминания приятно щекочут самолюбие его друга. — Это был вовсе не волхв, старика звали Хронос. А затащил я вас в древнее капище, которое давно приметил, бродя по лесу. Но, думаю, и оно бы нас не спасло от рук княжеских дружинников, не споткнись мы об идолище!..
— Это был Перун?
— О нет, много древнее — Род! Но не в нем дело, мы оказались в точке перехода в иное пространство. Я понятия не имел о его существовании — нам просто сказочно повезло. Шагнув в мир Хроноса, мы оказались в полной безопасности. Представляю, как удивилась погоня, нигде нас не найдя… — Евсевий засмеялся, как мальчишка, но тут же посерьезнел, задумался. — Знаешь, никогда потом я не встречал ничего более прекрасного. Закрою глаза и вижу: огромные вековые дубы будто плавают в тумане, пронизанном лучами десятка разноцветных солнц. Такое впечатление, что ты со всех сторон окружен двигающимися зеркалами, в которых отражается и дрожит волшебной красоты мир. А зелень! Она же была изумрудной! И какой-то хрустальной чистоты и прозрачности воздух. Старик будто ждал нас, сидел величественный и строгий на огромном, поросшем мхом валуне. В белых одеждах друидов, седой как лунь, он казался ровесником сотворения мира, а может быть, и был им. Когда мы приблизились, он поднял свои ясные голубые глаза, взглянул на нас из-под нависших кустистых бровей.