В концертном исполнении
Шрифт:
— Правильно, и не дописывай! Кого скребет чужое горе?.. — Евсей склонил набок голову, пожевал губами. — Ты, Лука, действительно о них не пиши. Человек по природе своей не может сказать правду: либо очернит, либо вознесет до небес. Экзистенциализм, старик, сплошной экзистенциализм… — Он поводил вилкой по тарелке, пытаясь поймать маленький соленый помидорчик. Не поймал. — А может, они как раз свое и заслужили?.. — поднял он голову. — Может, это расплата за жестокость и амбиции, ведь Родину мало только любить… Впрочем, если и есть им судья, то один только Бог! Давай лучше помянем.
Они выпили не чокаясь. Лукин посмотрел на Евсея. После всплеска эмоций тот сидел обмякший, расслабленный, выражение лица у него было недовольно-брюзгливым. Какое-то время Лукин колебался, но все-таки заговорил:
— Послушай меня, послушай меня внимательно! Мы сейчас выпили, но то, что я тебе скажу, для меня очень, очень важно! Да, я знаю, жизнь пуста, и душевная усталость и боль утраты миражей — все мне знакомо. Но теперь подумай: а что, если все это не напрасно? Когда ребенок вырастает, у него отнимают ненужную уже погремушку. И вот нет любви, почти не осталось друзей, никому не нужна твоя работа… А может быть все именно так и задумано? Некто высший, отделяя зерна от плевел, дает человеку последний шанс принять единственно правильное решение — вступить на путь просветления, совершить восхождение к себе самому!..
На оплывшем лице Евсея проступила сардоническая улыбочка.
— Еще один мираж?.. Блаженны будут блаженные, легко им на этом свете, потому что живут они в выдуманном мире! Так мы и мечемся между воздушными замками будущего и кладбищем вчерашних надежд…
— Постой, ты не дослушал! Ко мне все чаще приходит понимание чего-то значительного, что существует где-то совсем рядом, существует независимо от меня. Надо только научиться удерживать этот мир в своей душе, видеть небо над головой. Я чувствую, что подошел к какой-то грани, переступив которую я начну тяжелый, утомительный, но очень счастливый путь…
— Я знаю этот путь, я им прошел. — Евсей с трудом держал глаза открытыми. Жалкая улыбочка плавала по его отяжелевшему лицу. — Он ведет на кладбище! Не обманывай себя, Лука, в твоей жизни уже ничего не случится, кроме старости, и она будет долгой и омерзительной, унижающей бесчисленными немощами и мелкими стариковскими обидами. Наша жизнь, Лука, — это такое большое недоразумение в яркой конфетной обертке и со счастливым концом: все умирают… Господь наш, должно быть, большой шутник, если создал такой забавный, изобретательный в грехе зверушник, как человечество. Я за Него отпускаю тебе все грехи. А теперь пей и иди. Уходи, Лука, уходи, не мешай мне скорбеть о человеке. Я хочу заснуть и увидеть мой светлый, сказочный сон!
Двери… почему в жизни так много дверей? Хорошо бы среди них найти такую, за которой волшебный сад детства, старый московский двор, где тебя любят и ждут, и еще чтобы Евсей сидел на заборе, грыз яблоко и строил тебе рожи… Но, увы, во взрослой жизни такой двери нет. Открываешь все другие, открываешь, а за ними одно и то же, и совсем не хочется входить, но приходится — дверь-то уже открыта…
Лукин посмотрел на номер квартиры над богатой, в круглых пуговках дерматиновой обивкой, сверил его с адресом на бумажке. И так всю жизнь, вздохнул он и нажал на кнопку звонка.
Дверь открылась. Стройная, в облегающем черном платье женщина стояла на пороге. Гладко зачесанные волосы открывали ее красивое, с правильными чертами лицо, большие русалочьи глаза смотрели на Лукина не мигая. Из глубины квартиры доносились оживленные голоса, но смысла слов он не понимал.
— Вас зовут Лука? — спросила женщина глубоким грудным голосом.
Сильный акцент и манера смягчать гласные выдавали в ней иностранку.
— Я все про вас знаю, мне Машка рассказала. Может быть, вы слышали — мое имя Люси!
Что-то сильное и неотвратимое, как сама судьба, толкнуло Лукина в грудь. Он покачнулся, закрыл глаза, а когда открыл их, женщина все так же с восторгом смотрела на него.
— О нет, я не есть привидение, — засмеялась она. — Я есть французская женщина из города Парижа. Улыбнитесь, Лука! У нас во Франции говорят: жизнь без улыбки прожита зря.
Люси шагнула через порог, словно радующийся подарку ребенок, провела ладонью по его щеке.
— Лука!.. Я так тебя ждала. Я буду сильно, очень-очень сильно тебя любить!
Лукин попятился.
— Нет! — Он сделал несколько шагов в глубь коридора, обернулся. — Жизнь прожита, я должен успеть понять что-то очень важное, должен вступить на путь просветления…
Тонкая улыбка всевидящего Будды коснулась губ женщины.
— Хочешь, я скажу, что ждет тебя в конце этого пути?.. — Их глаза встретились, ее взгляд гипнотизировал. — Любовь!
Оказавшись на улице, Лукин перевел дыхание. Огромная белая луна заливала мир серебряным светом, легкий теплый ветерок шевелил листья, и черное кружево теней дрожало на земле. Горьковатый запах ранней осени заползал в душу, будил воспоминания. Ему почудилось, что все это уже было, и был такой же теплый вечер, он обнимал женщину, и вместе они летели через время и миры туда, где в вышине сияла изумрудным светом далекая звезда. И вдруг разом нахлынуло — скомкав мысли и заполнив собой весь мир, на него обрушилось страстное, ни с чем не сравнимое желание жить…
Февраль 1993, Москва