Чтение онлайн

Мы замолчали, встревоженно глядя друг на друга. Мир догонов вдруг вновь предстал перед нами во всей своей мрачной жестокости, и смерть, еще сегодня утром дыхнувшая нам прямо в лицо, вновь, казалось, замаячила у окошка, за которым догорал над пустыней закат. Не сговариваясь, мы стали собираться спать.

Когда нужно рано вставать, я часами не могу заснуть. Мучаюсь всевозможными воспоминаниями о прошлом, думаю о будущем, поминутно представляя себе завтрашний день, резко поднимаюсь с подушки, пораженный внезапной мыслью о том, что забыл что-то сделать вчера... В студенческой юности, перед самыми волнительными экзаменами, я часами просиживал за компьютером или в кресле с каким-нибудь историческим романом, а наутро являл собой жалкое зрелище. Судя по выражению и расцветке моего лица, можно было предположить, что я не успел отойти после пьяной оргии. Профессура подозревала меня бог знает в чем.

Позже, начав работать, я не мог заснуть перед важными проектами или публичными выступлениями, всякий раз придумывая себе такие жуткие последствия своей завтрашней неудачи, что не спалось уже не от волнения, а от страха. Когда же удавалось наконец мысленно одолеть всех врагов и забыться, будильник жестоко напоминал о себе, и я вскакивал как ужаленный.

То же случилось и сегодня. Как ни ворочался я под своей москитной сеткой, сон не шел ни в какую. Старинных приемов типа подсчета воображаемых слонов я не признаю, поэтому я вернулся к мыслям о койсанских языках и щелчковых звуках, и уже почти заснул, как вдруг легкий скрип заставил меня поднять голову.

Точно. Скрипела закрываемая дверь. Кушетка Жана-Мари была пуста и при свете луны из окошка отливала бело-голубым светом. Случилось то, чего я ожидал: в эту последнюю ночь мой коллега конечно же ушел искать мифическую птицу Балако.

В первую секунду я хотел разбудить Оливье, и, наверно, правильно бы сделал. Но потом мне показалось, что один я произведу меньше шума, чем в сопровождении этого верзилы. И я, поспешив надеть все, что попалось под руку, схватил очки, машинально поглядел на часы (полвторого) и бесшумно выскользнул из дома.

Несмотря на глубокую ночь, худую фигуру профессора Брезе я заметил сразу: в сиянии луны его светлая рубашка скользила вверх по тропинке, ведущей к утесу. Окликнуть его я уже не мог, боясь быть услышанным местными жителями, и потому лишь помчался за ним, стараясь не громыхать по булыжнику подошвами своих тяжелых ботинок. И хотя Жан-Мари выказывал невиданное проворство, ловко прыгая с камня на камень, расстояние между нами постепенно сокращалось.

Внезапно он остановился как вкопанный, и я от неожиданности также встал, чтобы отдышаться. Мы оба услышали одно и то же: необычно громкие, близкие, размеренно звучащие крики птицы Балако. Она как будто зазывала нас, ее крик доносился сверху, с самого утеса, и здесь, в северной части деревни, где ее крики не были заглушены стенами, я готов был поспорить на что угодно – никакая это не птица.

Несколько мгновений я всматривался в темноту, пытаясь определить, откуда именно шли крики. Но они прекратились так же внезапно, как и начались, и когда я уже устал ждать, выяснилось, что у меня самого мозгов меньше, чем у пернатого, потому что Жана-Мари в пределах видимости уже не было.

Я снова устремился вверх, проклиная свой врожденный кретинизм. Упустить Брезе я просто не мог себе позволить: во-первых, из любопытства, но в основном из-за чувства опасности – я слишком хорошо представлял себе, что происходит с одинокими любопытными европейцами по ночам в Стране догонов, а ведь Жан-Мари ничего не знал об истории Чезаре Пагано...

Бормоча проклятия на французском и русском языках в адрес профессора и свой собственный, я бежал по каменистой тропинке в полной тишине, освещенный неяркой луной, постоянно оглядываясь вокруг в поисках сутулой фигуры своего коллеги и представляя себе самое страшное. На улицах деревни не было ни души, ведь не только людям, но и домашним животным запрещено выходить по ночам из своих пристанищ. Видимо, вскоре я оказался на самом краю деревни, потому что в непосредственной близости передо мной замаячила черная громада высокого утеса, а вокруг вместо обычных домов виднелись только темные остроконечные крыши деревенских зернохранилищ. Слева, позади меня, остался дом хогона, в котором мы побывали вчера. Звуки загадочной птицы больше не слышались, и зря, они бы, по крайней мере, указали мне, где искать «заблудшего» профессора.

Я едва не наткнулся на него. Он стоял как вкопанный, спиной ко мне, схватившись рукой за холмик догонского фетиша, и смотрел вверх, на утес.

– Профессор!

Он ничего не ответил, я рванул его за плечо к себе. От увиденного я едва не умер на месте. Подобное выражение лица мне, пожалуй, никогда больше не доведется увидеть, чему я, признаться, очень рад.

Его лицо было бледно, и безжизненно, и совершенно без морщин, как у ребенка. Рот приоткрыт, как будто от изумления, а глаза закатились куда-то вверх и были открыты неестественно широко, а пустые белки стали красными от лопнувших сосудиков.

«У тебя глаза красные от крови», – именно это сказал Жану-Мари какой-то местный подросток всего несколько дней назад.

В первое мгновение мне показалось, что случилось худшее – я опоздал, Брезе мертв. Он и вправду как подкошенный рухнул мне на руки. Но перед падением я услышал из его уст едва слышный шепот:

– Свет! На утесе! Там...

Удерживая его падающее тело, я бросил быстрый взгляд вверх. Прямо надо мной, метрах в двадцати, посредине отвесного утеса в пещере, прямо из входного отверстия одного из домов теллемов мерцал неяркий оранжевый свет костра, отражавшийся в пустых, остекленевших глазах Брезе.

И вдруг мне почудилось какое-то движение слева от меня. Я перевел взгляд на ближайшие кусты: оттуда ко мне медленно тянулась чья-то рука. И было в этой руке что-то настолько страшное, что я заорал.

Этот мой истошный крик спас нас обоих, потому что Малик сообразил, где мы находимся. – Иначе ты бы тоже получил свое... – мрачно сказал он после того, как я закончил свой рассказ.

Мы сидели втроем – я, Амани и Малик – в коридоре центрального госпиталя города Сегу, возле палаты, где, опутанный проводами и трубками, лежал в глубокой коме Жан-Мари Брезе. Профессор, специально прибывший из Бамако, только что рапортовал о завершении процедуры масштабного переливания крови, однако воздержался от оценки шансов нашего коллеги на выздоровление.