Чтение онлайн

Прикурил.

Побеждай же невидимого питона. Лаокоончик, как вы себя субъективно чувствуете? Зачем перекошены плечи, зачем вздут живот, зачем ноги попали под внутренний дождь, что чирикает в туфлях?

Уселся.

Уговорить лицо. Распустить лоб, равносторонне улыбаться, но без морщин на щеках, а брови — да не вздымятся дырявой крышею над домиком страдания. Может, их нахмурить? И смотреть — смотреть, не страшась.

Где твой семестр по гипнозу — факультативный, без зачета?!

Вам хорошо, вам спокойно, вам никогда еще не было так спокойно, мы с вами одни в комнате, вы ощущаете, как наполняются приятной теплотой ваши губы, груди становятся тугими и горячими, вам что-то ласково мешает между ногами, вам так хорошо, как не было ни разу, вы осторожно берете меня за руку и гладите себя везде моей рукой… Это не я, это вы сами… Вы облизываете мне пальцы, неторопливо проводите моей рукой по всему телу: шея… между грудями… живот… раздвигаете моими пальцами… Вновь облизываете мои пальцы.

Победа!!!

Студентом четвертого курса Муля Стар-чевскйй вместе с двумя пригородными простаками, сдававшими остеологию шесть раз, — в часы ночного дежурства заволок в ординаторскую учительницу рисования Марию Дмитриевну Глушко, — диагностированную сексуальным психозом. На больших переменах Мария Дмитриевна отдавалась в мужском туалете ученикам седьмых-восьмых классов. Все осталось бы неузнанным, — но Мария Дмитриевна организовала урок изображения обнаженной натуры. Рисовать ее никто не стал, зато раскрасили Марию Дмитриевну чернилами и акварелью, начертали ей на животе стрелу, указующую на вагину, затолкали туда же несколько карандашей, — и тогда староста класса Галя Канторович не выдержала и позвала директора школы.

В клинике Мария Дмитриевна приняла эмбриональную позу. И решил Муля Стар-чевский продемонстрировать силу внушения. Он долго пытался уговорить Марию Дмитриевну сосредоточиться на «волшебной палочке»: стеклянный химический шпатель, им самим обтянутый фольгой, — но не получалось. Голая Мария Дмитриевна лежала калачиком в уголке ординаторской, прикрыв растопыренными перстами веселые глаза; недавно стриженная голова ее начинала уж помаленьку щетиниться светлою остью.

— Внимательно. Внимательно смотрите сюда. Но не напрягайтесь. Вам легко. Вам хочется встать на ноги…

Пригородные простаки вдруг заржали. Выволокли Марию Дмитриевну из уголка, чуть изменили ее эмбриональную позу и засунули в нее с двух сторон; облегчились, вернули Марию Дмитриевну в прежнее положение, стали в противуположный конец комнаты и принялись в Марию Дмитриевну харкать, стараясь угадать по глазам. Мария Дмитриевна постанывала, негромко смеялась, размазывала слюну по лицу, заглатывала, что удавалось.

Ревность — острые слезы из предстательной. Швырнул Муля волшебную палочку в стенную газету «Павловец».

— Вам тоже место в палате!

— А, иди, дурак…

Мария Дмитриевна безо всякого внушения сменила эмбриональную позу на горизонтальную — легла на пол лицом вверх. Один из простаков сел ей на лицо, соединил задницу со ртом Марии Дмитриевны и выдавил в него густую и круглую коричневую запятую. Мария Дмитриевна съела ее — и Языком запросила добавки.

— Нет больше, — сказал простак. — Прошла любовь.

— Компотик! — закричал второй простак, сбросил с Марии Дмитриевны опустевшего товарища — и дал ей запить съеденое мочой.

…Простаки отказались тащить Марию Дмитриевну в душ, и Муля сделал это один. В душевой со всех труб были сорваны сетчатые воронки и вода била ножевой струей, как из пожарного шланга. Мария Дмитриевна лежала на асфальтовом полу с выбоинами, а Муля мыл ее, тер, заставлял прополоскать глотку. Оставил ее на несколько минут под водой, по трем лестницам бегом вернулся к себе, принес собственное полотенце, вытер. Осмотрел. Еще раз выбежал, принес собственное мыло «Земляничное». Еще раз вымыл, еще раз вытер. Завернул Марию Дмитриевну в халат, с трудом поднял и понес обратно в палату. У самых дверей — повернул в комнату дежурного врача. Сам-то врач спал в другой комнате, где не было телефона и проверка не мыслилась — в парткабинете.

Эммануил положил Марию Дмитриевну на кушетку, запер дверь на задвижку. Разделся, погасил свет и лег рядом. До пересменки — шести утра — оставалось много. Муля вылизал Марию Дмитриевну от пальцев ног до зажмуренных глаз. А она, — когда вспомнила, — касательно целовала его затылок.

— Святослав Александрович, вы сами знаете, что понятия здоровья и болезни в психиатрии весьма и весьма относительны… Например? Хотите откровенно? Я — я! себя рядом с вами чувствую больным патологическим ужасом… С тем же успехом вас можно назвать больным патологическим бесстрашием! Скажите, — у вас нет бессознательного сопротивления? если вам не хочется, не отвечайте, — скажите, то чем вы занимаетесь, приносит вам удовлетворение?.. Я неточно выразился… Удовлетворение, как нечто сугубо человеческое, телесное… Как, скажем, чувство сытости, наслаждения… Вам — приятно?! Ах, как я с вами теряюсь… Для себя ли вы занимаетесь все этим… Нет, не то!

— Дорогой мой Эммануил Яковлевич, вы избрали неподходящий объект. Насколько я себя знаю — мне лучше самокопанием не заниматься: это может кончиться плачевно…

— Вот! Отсюда мое несогласие с Фрейдом: он считает, что весь мусор подсознательного надо выволакивать на поверхность, производить, так сказать, генеральные уборки, да еще при ярком свете…

— При свете совести…

— Простите, что вы?

— Нет, нет, ничегошеньки. Простите, что перебил.

— Да, при ярком свете… Ни в коем случае! Закрыть, заколотить наглухо! Вы когда-нибудь видели, как ведут себя больные под общей анастезией? В какой-то момент они начинают… визжать, выть — страшные безумные слова; дергаются, трясутся. Кора спит, а подкорка выходит на свободу. Жуть… Это надо видеть… И все это дерьмо предлагается выволакивать на поверхность?! Осудить — так иногда говорится. А если ни больной, ни врач не в состоянии осудить? Если они согласны с подкоркой?!

— Я ведь не врач… Ладно — давайте-ка данную текущую рюмку выпьем на «ты», чтобы я мог поддержать столь тетатетный род беседы… Будь здоров, Эммануил.

— Будь здоров, Слава… Прости, — Святослав.

— Слава. Я просто не уверен, что твое имя сокращается для тебя достаточно приемлемо. Эма, Моля, Нуля?.. Ты согласен на такое гермафродитство?

— Муля. Жена говорит: Миля… Назовите хоть горшком.

— Ты знаешь, что вы с Христом — тезки?

— Не понял.

— И нарекут Ему имя Эммануил, что значит с нами Бог… Пророчество… Евангелие…

— В самом деле? Лестно и ответственно.

— Собственно говоря, Христос-то и сформулировал впервые задачу психиатров: придите ко Мне, все страждущие и обремененные и Я успокою вас… Ибо иго Мое — благо и бремя Мое — легко… Не обратил внимания?

— Это относится к мифу о всемогуществе врача. Миф, который мы сами и поддерживаем. Например… Хочешь, открою врачебную тайну? Знаешь популярнейшее сердечное средство — валидол? Сам принимал неоднократно… А знаешь — валидол… ничто, плацебо. Никаких медикаментозных препаратов не содержит, ничего лечащего… Вот так спаивают ответственных работников и они выдают служебные секреты…