Удавка из прошлого
Шрифт:
– А чего же этот умник не может вешателя хапнуть?
– Если уж и уголовный мир не знает, кто бы это мог быть, чего ты от ментов хочешь? Они же почти всегда берут преступников с помощью стукачей. Свидетели сейчас очень редко дают показания. Я говорю о серьезных…
– Хорош читать лекции! Что сейчас делать? Или ты намерен всегда у меня жить?
– А ты выгонишь?
– Да мне-то что, живи. Просто дела сейчас не делаются. Надо бабки с рынков брать, а вылезать как-то не хочется. Вот хреновень началась, хоть у ментов защиту проси. Если эти вешатели сюда сунутся, мои будут шмалять. Выстрелы услышат мусора, подкатят – и вилы нам всем, за хранение оружия пойдем. Мочить этих вешателей кулаками не получится. Они вон у Чусаны скольких уделали. А там мужики были ого-го, бойцы в полном смысле этого слова, парнишки постоянно на грушах работали. И их всех спокойно отметелили. – Топорик вздохнул. – Короче, не знаю, что и делать. Чувствую я, на меня зарятся. Знать бы хоть кто, а тут… – Он выматерился и выпил водки.
– Снова лес перехватили! – раздраженно говорил толстый узкоглазый мужчина. – Мы выбрасываем деньги на ветер. Уже в третий раз не отправляем…
– Кто перехватил? – зло спросил Китаец.
– Таможня. Остановили пять машин и начали проверять документы. Кончилось тем, что машины с лесом забрали, водителей и сопровождающих задержали.
– Ван, почему…
– А это не ко мне вопрос. Нас убеждали, что все будет хорошо и машины пройдут…
– Все из-за этих повешенных.
– Послушал бы Сун Тибетца, он не раз предлагал…
– Рано. Кровь прольем, нас быстро ликвидируют. Об этом сейчас и говорить нечего. Тибетец, кстати, не выполняет своих обязанностей. Вчера разгромили кафе Чуна, а он… – Не договорив, Китаец махнул рукой. – Надо искать безопасный путь для вывоза леса. И я постараюсь это сделать.
– Федька! – войдя в прихожую, испуганно позвала молодая женщина.
– Да здесь я, – отозвался из ванной мужской голос, – отмокаю после вчерашнего. А ты чего так рано?
– Тольку Прошникова убили. Повесили. И табличка на груди: «Так будет с каждым». Ты бы пошел в милицию и…
– Чего? – Из ванной вышел голый и мокрый мужчина. – Как?
– Да вот так! Его нашли возле заповедника. Повешенным нашли.
– Мать честная! Так, выходит…
– Да. Я тебя, дурака, предупреждала.
– Ага, предупреждала. Ты и уговорила меня дать показания. Мол, денег-то сколько дают и еще охранять от других бандюков станут. Вот и наохранялись, мать честная!
– Надо тебе уехать на время, пока не поймают этих…
– Думаешь, не найдут? Мать честная, это ж надо так! Выходит, и меня могут… – Он передернул плечами. – И что делать-то?
– Надо тебе уехать, – повторила женщина, – к моим, там тебя никто не найдет.
– А что я на работе скажу? Место-то какое…
– Тогда нужно к Топорику идти, пусть охрану дает.
– А не Топорик ли вешать начал, чтоб не платить?
– А Чусану тоже он повесил? И Тупика, которого месяц назад утащили. Кто-то другой это. Но к Топорику идти надо.
– Ты, Тайка, и сходи, поговори с ним. Ведь ты его хорошо знаешь. И ты меня втянула в это. Пусть отмазывает теперь, или я в милицию пойду и все расскажу. Тогда его по-новой упрячут, да и тебя заодно.
– Глеб, – нервно проговорил пожилой мужчина в очках, – тебе необходимо взять охрану. Свидетеля по делу…
– Знаю я! – отрезал мужчина лет сорока. – Но мне опасаться нечего, защита Топорикова и Чусанова представила свидетелей, которые…
– Которых начали вешать, – перебил его пожилой. – И, поверь моему жизненному опыту, на этом не закончится. Всех участников процесса, кто так или иначе способствовал оправданию Чусанова и Топорикова, вздернут.
– Спасибо тебе, папа, – иронически поблагодарил Глеб, – утешил. Но я судил по закону. А почему, собственно, я оправдываюсь?
– Знаешь, – вздохнул отец, – ты, без сомнения, прав. Но вешают преступников, которые ушли от наказания, и их приспешников, а значит, тоже преступников. Эти свидетели…
– Папа, – перебил Глеб, – ты оправдываешь вешателей?
– Нет, разумеется. Просто представил, что это случилось бы в то время, когда работал я. Понимаешь, уничтожают преступников и лжесвидетелей. А ты вынужден был их освободить.
– Скажу честно: я растерялся. Отправлять дело на доследование не было причины. Свидетели Топорикова появились после того, как была дана санкция на его арест. Следователь отработал все версии, к нему претензий нет. Все говорило о том, что было так, как рассказали Прошников, Сарины и Лировы.
– Ладно. Но ответь честно: ты же понял, что все это…
– Я честно вынес оправдательный приговор. Я судил по закону. Мы не смогли доказать вину Чусанова и Топорикова в убийстве сына Лопатиных. Сейчас началось следствие.
– А почему только сейчас? Обвинение считало, что вина Топорикова и Чусанова не вызывает сомнения.
– А я судил по закону. Вердикт присяжных – невиновны. Прокуратура опротестовывает приговор, но результат будет тот же. Ты же знаком с делом.
– Все правильно, и все-таки…
– Хватит, папа, и давай больше к этому не возвращаться.
– Не получится. Сейчас это тема номер один. И тебе, хочешь ты этого или нет, придется говорить об этом, причем не со мной одним.
– К сожалению, ты прав, – вздохнул сын.
– Зачем вы так, Андрей Павлович, – проговорила вышедшая из спальни стройная женщина. – Глеб…
– Перестань, Лида, – остановил ее Глеб. – Папа прав. Об этом сейчас говорят все. И самое неприятное – обвиняют меня. Хотя их судил суд присяжных. А виноватым оказался судья Кравцов. – Он ушел в другую комнату.
– А ты, Лида, говоришь – хватит, – пробормотал Андрей Павлович. – Представь, каково ему сейчас. Он освободил тех, кого большинство считает убийцами. И сейчас, если поймают тех, кто повесил Чусанова и одного из свидетелей, вполне возможно, Глебу придется судить их.
– Вот как раз поэтому и не надо говорить с ним об этом.
– Я считаю иначе, – произнес Андрей Павлович.
– Так, – вздохнул Соколов, – и что мы имеем? Любимов, Лобиков, и все. Не густо. И нам придется искать этих двоих.