Чтение онлайн

Я не знала, как себя вести и как реагировать. Что она, интересно, преподает?

— Слушайте, вот что с Путиным, что без Путина — просто ерунда какая-то в стране. И откуда он, этот Путин, взялся? Кто его знал пятнадцать лет назад? Вы не думали, от какого слова его фамилия? Вы думаете — от слова «путь»? А я-то думаю, что совсем от другого слова, от глагола — «путать»! Это всех нас путают! Оттуда, из-за океана! Они же сказали — слишком большая страна одному народу досталась, и народ этот слишком тупой, чтобы распоряжаться таким богатством! Не слышали? Кондолиза Райс так сказала! Помните, негритянка нервная такая? Они же всё про всех знают, американцы! Кто такой Толстой — не слыхали, а вот как кому жить — это милости просим, к америкосам — они вас научат, как щи варить! А у нас-то в головах каша! По церквям все побежали! Чуть что, телевизор включишь — Русь святая! Да где вы эту святую Русь видели? Где она? Вот мне лично, что теперь, в старости по миру с котомкой идти? По Руси святой босиком? Сколько у меня будет пенсия — десять тысяч пятьсот рублей? Я с двадцати одного года пашу, пашу на эту страну, два раза бюллетень брала. А если бы не работала, то пенсия была десять тысяч двести. Зачем работать, спрашивается? И ведь не накопишь ничего — в чем копить, в какой валюте? В евро? — Она требовательно посмотрела на меня сквозь большие очки.

— Не знаю… — Я оглянулась. Хоть бы кто знакомый из учителей прошел, окликнул меня. Как отойти посреди этого пламенного монолога, я не знала. Учительница грозно наступала на меня и наступала, зажав в угол.

— А я знаю! Евросоюз скоро лопнет! Греки работать не хотят, а хотят, чтобы их немцы кормили! Потомки богов они, эллинов, древней великой нации! А мы сейчас — великая нация! И что, как мы живем? В картонных коробках будем свой век доживать? А у меня как сын женится, так мне в картонную коробку придется переехать. Есть такие огромные коробки, знаете, в них холодильники возят. Вот я две коробки возьму и там жить буду. А где еще? У меня квартира однокомнатная, комната четырнадцать метров, и мне никогда, ни-ког-да ее не расширить! И сын на квартиру не накопит. Нет! Он у меня на балалайке играет! Мальчик гениальный, талантливый! Сейчас школу закончит, в училище его уже ждут без экзаменов. Так что пусть они со своими тройками по географии, — учительница саркастически посмотрела куда-то наверх, наверно, на кабинет географии, который был этажом выше, — тихо утрутся! А потом, после училища — куда с такими талантами? Куда? В музыкальную школу? На двенадцать тысяч рублей? Сколько у нас оркестров, где нужны балалаечники? А ведь это национальный инструмент, наш главный национальный инструмент! В нем — душа народа! Память о предках!

Я с некоторым сомнением посмотрела на свою энергичную собеседницу. Русские ли у нее предки? Трудно сказать. Больше всего она была похожа на хрюшку. Есть такой старый мультфильм. Мама-Хрюшка, довольно симпатичная, улыбчивая, вся из толстых тугих мешочков: три мешочка — щечки с подбородком, пять или шесть — торс, ну и, соответственно, ножки, ручки…

Хрюшка одной рукой подбоченилась, а другой оперлась о стенку, окончательно отрезав мне путь к бегству.

— Да! Каждый должен играть на балалайке! А когда вы последний раз по телевизору балалаечников видели? Кто там играет, в телевизоре? Одни негры? Ва-ба-ди-ду-да? — Хрюшка покачалась, держа в руках воображаемый саксофон. — Зачем мне этот джаз? Зачем? Я не слышу его! И не могу слышать! Это другое человечество, у него другие звуки! Мир рассыпанных звуков! Им там в Африке, в жаре, делать нечего было, вот они звуки научились рассыпать и потом собирать снова. А у нас другое — у нас напевы, широта, мелодия, степи, косогоры, балалайка… Вы согласны со мной? — неожиданно спросила она и внимательно на меня посмотрела.

Я тоже пыталась сквозь ее очки всмотреться в глаза. Она серьезно сейчас говорила? Хрюшка напряженно ждала ответа.

— Да, отчасти, — постаралась как можно спокойнее ответить я.

Хрюшка неожиданно громко захохотала. Это не помешало ей как следует отпихнуть старшеклассника, которого, в свою очередь, друзья толкнули на нас, и он изо всех сил врезался в Хрюшку.

— Ой! — сказал старшеклассник. — Виолетта Семеновна…

— Да не ой, Горшков, не ой! А «пардон» скажи хотя бы! Если уж по-русски все слова забыл! Вы же все теперь иностранцы у нас! Ни слова в простоте! Надо же! Ногу мне отдавил и — «ой»!

Что же она все-таки преподает? Может, обществознание? Или наоборот, — химию? Пишет на доске формулы целый день, рисует молекулы, а потом выходит в коридор и ее прорывает. Спросить? Нет, хочу догадаться.

— Вы знаете, что у них клиповое сознание? — Хрюшка одернула кофточку и снова заняла суперпозицию, отрезав меня от внешнего мира. — Знаете? Они вас — не слышат! Вы им говорите, а они не понимают, не могут понять, как на иностранном языке. Они смысла многих слов не понимают. Им надо показывать картинки.

— Так тоже может быть, — осторожно заметила я. — Это не плохо и не хорошо. Это так. Мы не повернем весь локомотив человечества. С вами вдвоем.

— О чем и речь! — всплеснула руками Хрюшка. — А все остальные как будто не понимают! Аня! Вы же Аня?

Я кивнула.

— Так вот, Аня, все остальные просто не понимают, что это — другие люди, — показала она на бегающих, стоящих, сидящих на подоконниках и диванчиках вокруг нас детей. — У них мозги облученные! И к ним бесполезно обращаться на привычном нам языке. Они понимают схемы, картинки, комиксы. Не понимают логической связи слов.

— А логическую связь картинок понимают?

Хрюшка как-то недоуменно взглянула на меня. Похоже, она не была готова к моему активному участию в разговоре.

— Ладно, — сказала она, тщательно отряхнула руки, как будто они были испачканы в муке или песке, поправила огромные дымчатые очки и потопала прочь.

Я с трудом перевела дыхание. Вот это да. Вот это личность. Учительница… чего? Гуманитарий, конечно. С таким складом ума. Надо посоветовать ей взять третий бюллетень.

Нет, Хрюшка оказалась физиком, и, как мне сказала Роза, вполне приличным специалистом. С хорошим образованием. И дети у нее сдают предмет нормально. Не блестяще, но что-то отвечают.

— А детям она тоже рассказывает все, что знает? — спросила я Розу в тот же день, когда мы встретились в столовой. Какой бы ни был там плохой чай, а общаться я хожу каждый день.

— Ох, знаешь, сколько жалоб! Класс за классом просят перевести к другому физику. А нельзя же одного человека нагружать! Да она нормальный педагог! К предмету это не имеет отношения. Родители не о том переживают, я скажу тебе. Она тормошит детей. Пусть подумают — о том, об этом… Ничего, урок политинформации вместе с физикой. Она же не обижает никого. Вполне справедлива, оценки не занижает. Предмет свой знает. Пусть говорит. Не запретишь.

— И что, дети ее воспринимают всерьез?

Роза улыбнулась.

— Сложно сказать. Любой неформат… Вот тебя дети воспринимают всерьез?

— Надеюсь, что да.

— И я тоже надеюсь, — вздохнула Роза и похлопала меня по плечу: — Ничё, ничё! Что там, кстати, у тебя за история? Будковский какие-то слова записывает за детьми, ты его подрядила? Что за подряд? Не поделишься?

Я понимаю, когда ты сидишь в тапках и теплых носках на лоджии и сама себе командир — что перевела сегодня, то и перевела, — тебе хорошо, удобно. А когда ты становишься частью системы, в системе всегда есть кто-то, кто имеет право задавать неудобные и неприятные вопросы. Роза имеет право — и на вопрос, и на тон. Тон ужасно противный. Она командир роты, я — солдат пехоты. Маленький и грязный.

— Я назначила Семена ответственным за плохие слова.

— За мат? — уточнила Роза.

— Нет, за «чё», «прикольно», «отстой». Такие вот.

— А что плохого в слове «прикольно»? — удивилась Роза. — Нормальное слово…

— То, что это этимологически от глагола «приколоться», которым пользуются наркоманы. Означает — получить удовольствие случайно, вместе с кем-то, из одного шприца.

— Да? Ты откуда это взяла?

— Прочитала статью в журнале.

— А! — засмеялась Роза. — Я-то уж думала!.. Поменьше журналов читай! Там тебе написано, что и Пугачева похудела, и все Весы в октябре разбогатеют на миллион, все-все, и сколько двойников у Путина, и когда следующий конец света, раз предыдущий не состоялся…