Чтение онлайн

— Ага, а когда она пролетала мимо десятого, то — забеременела, — подхватила ее подружка.

И все засмеялись. Надо сказать, что дружно и не зло. И Лиза, мгновенно покрасневшая, смеялась вместе со всеми, то и дело косясь на крупного мальчика со слегка бурятским лицом, Сашу Ливнева. Вот так вроде посмотришь — Саша и Саша. А потом взглядом по тебе скользнет, и понимаешь — сидели его предки веками в круглых юртах, шили из конской кожи себе одежду, пели, поднимаясь по четвертям тонов, бесконечные песни о том, что лучше степи утром может быть только степь вечером, и не знали, что их потомок будет жить в огромном человеческом муравейнике с квадратными домами, квадратными окнами, где не будет совсем лошадей, что он станет дружить с детьми, у которых глаза круглые, как луна, и кожа светлая-светлая, светлее, чем молоко кобылы…

Вот для него Лизка так и оделась.

— Полегчало? — спросила я Лизу, уже всё поняв по ее порозовевшим щекам и веселому глупому смеху.

— Ага…

— А еще у нее братья — чемпионы мира по боксу! — договорила Катя.

— Все?

— Да, все четверо, двоюродные! Один в Австралии живет, другой в Голландии, а двое — в Америке. И все чемпионы.

— Ну ладно, Катька! — вступила Лиза. — Не все. Один бывший чемпион. Он сейчас просто женился на одной известной модели…

— И она родила ему тройню, — договорила Катя. — Один малыш белый, другой — черный, а третий — японец.

— Откуда ты зна-а-ешь? — протянула Лиза.

— Так, ну ладно! — засмеялась я. — Лиза у нас местный Мюнхаузен, может быть, станет писателем или сценаристом. Зря смеетесь. Самые большие вруны часто становятся литераторами.

— Я не вру… — сказала Лиза. — Я правда беременная.

— Хорошо, — согласилась я, чувствуя легкую тревогу. — А я президент Мозамбика в таком случае.

— Ну-у-у… — сказала Лиза.

— Тебе получше?

— Ну да-а-а-а…

И я решила закрыть эту тему. В конце концов, я — классный руководитель без году неделя. Я пока о них ничего не знаю и знать не могу. Я села на свое место, решив не трогать больше Лизу. Мельком взглянув на совершенно очумевшего от Будковского и его россказней Никитоса, я лишь про себя вздохнула и подумала, что не стоит часто приводить Никитоса в класс. Авось яркий образ Сени со временем забудется. Иначе — всё. Есть кому подражать. Найден нужный герой. Я давно не видела своего бурного мальчика в таком просто неописуемом восторге. Разве что когда Игоряша подарил ему на день рождения радиоуправляемый танк, который мало того что поворачивался, он — стрелял! Издавал звуки, как будто стреляет. Никитос играл танком до изнеможения, в мало интеллектуальную, женщинам вовсе не понятную игру, когда стреляющий предмет движется без остановки и стреляет, стреляет, стреляет. Возможно, для мужчин и мальчиков это скрытый для них самих в глубинной сути своей вечный образ непрерывающегося жизненного цикла. Мне приятнее думать, что мой Никитос в глубине души — неотразимый в будущем мачо, неутомимый и неугомонный, а не безголовый воитель.

Главное, что Будковский тоже нашел в Никитосе благодарного слушателя, старался, кричал, что-то показывал, сам хохотал, Никитос хохотал тоже… Не хватает мужского образа для подражания в моем доме. Ясно. Андрюшке Никитос как-то не хочет подражать. На том обычно виснут его собственные дети, он завален поручениями Евгении Сергеевны — в те редкие часы отдыха, когда мы его видим. Ну а уж про Игоряшу и речи нет. Поэтому он потрясен Будковским. Или не поэтому. А потому что сам таким будет через пять лет. Грозой всех учителей, клоуном, вечной выскочкой и мешалкой на уроках. И сделать с этим что-то очень трудно. Но мы попробуем.

Я очень боялась, что дома нас ждет сюрприз — заплаканный Игоряша на ступеньках лестницы, измученный страданиями, с мокрой от слез бородой. Но — увы и ах. Никто на ступеньках не плакал, мокрую бороду не перебирал неуверенными пальцами с рыжей курчавой щетиной, задумчиво не грыз аккуратно подпиленные ногти, никто виновато не смотрел, не канючил, никто к нам не бросился, чтобы повиниться и поклясться в вечной любви.

Я покрепче сжала Настькину руку — видела, что она оглядывается во дворе, с надеждой спешит в подъезд — там тепло, там приятнее плакать и ждать. И там нас тоже никто не ждал и не плакал.

— Ну и ладно, да, Насть? — сказала я. — Подумаешь!

— Мам, откуда ты знаешь, о чем я… — Настька доверчиво посмотрела на меня и прижалась к моей руке.

Не знаю, чем там может быть намазано, в Мырмызянске, чтобы отказаться от этого света Настькиных глаз. Более увлеченная Никитосом, я иногда бегу мимо нее, бегу на грохот, на хохот, на взрывы в детской. А светящаяся изнутри Настька стоит рядом и уговаривает меня не убивать хохочущего и грохочущего взрывателя.

Я поцеловала Настьку.

— Мне положено, Настюня, знать о вас всё. И ты будешь всё знать о своих детях.

— И Никитос тоже? — с сомнением спросила Настька.

— И Никитос.

— Я — нет! — проорал Никитос. — Я их съем! — Он открыл рот так, что у него что-то скрипнуло за ушами, стал надвигаться на Настьку, показывая, как именно он съест своих будущих детей, и сам оглушительно захохотал.

— У него мозг напитался кислородом и ему теперь нужен бурный выход, — объяснила я Настьке. — И он голодный, думает о еде. Да, Никитос?

— Ага! — вздохнул тот.

Сюрприз был не на улице и не на лестнице. В дверях торчала записка. Увидела ее я, но подхватил, развернул и тут же громко зачитал Никитос: «Аня! Позвони мне. Игорь».

Плохой тон, плохая конфигурация моего имени, редкая для Игоряши… Понятно. А сам позвонить — трусит. Просит ему помочь. Но значит, все-таки приходил… Скорей всего, не один. Решительно настроенная там особа, видно.

— Аня — это ты, мам? — уточнила Настька.

— Да.

Я видела, что она, с ее тонкой организацией души, почувствована то, что поняла я. Что дело пахнет керосином. Или… Просто так должно быть?

— Просто сегодня так должно быть, Насть, понимаешь? И это ничего еще не значит.

— Кушать, кушать, кушать, кушать… Ням-ням-ням-ням… Что на обед, что на обед, что на обед? — приговаривал рядом, раздеваясь, Никитос и ничегошеньки не понимал. Что его папа, кажется, собирается сделать поступок. Но боится. И просит меня помочь.

— Да, Игорь, — позвонила, недолго думая, я. А что, сидеть весь обед и гадать — что да как? Проще узнать сразу. — Говори.

— Нюся… То есть Аня, — Игоряша прокашлялся. — Так. Вот. Вот я что хотел сказать.

— Да, говори, Игоряша. — Я подмигнула Настьке, сжавшейся у стенки. — Раздевайся, руки мой!

— Что, что ты говоришь? — встрепенулся Игоряша. — Ты сказала «мой»?

— Я детям говорю, чтобы они раздевались. И мыли руки. Глагол в повелительном наклонении. Я слушаю тебя.

— Да, я как раз о детях. Знаешь… Надо будет перевести их в другую школу.

— В смысле? Не поняла тебя.

— Да… — Игоряша снова прокашлялся и постарался сказать как можно тверже: — Вот Юлия Игоревна говорит, что это неудобно теперь, что мои дети будут учиться у нее в классе.