Ты и я
Шрифт:
Губы моей сводной сестры искривились в злорадной улыбке.
— Не знаю даже…
— Прошу тебя.
— Меня убьют.
Я сжал ее руку.
— Если узнают, что не поехал кататься на лыжах, я пропал. Меня отправят к психиатру.
Она высвободила руку.
— Да ни за что в жизни. Ни за что не стану вытаскивать из говна маленького эгоистичного засранца, который гонит меня из своего вонючего подвала.
Вот дрянь, опять провела меня.
— Хорошо. Если поговоришь, можешь остаться.
Она подняла сапоги с пола.
— А кому тут охота остаться.
— Клянусь, я сделаю все, что попросишь.
— На колени. — Она указала на пол.
— На колени?
— На колени.
Я повиновался.
— Повтори. Клянусь родителями, что буду рабом Оливии Куни…
— Ну давай же — она ведь ждет у телефона… — захныкал я, весь дрожа от волнения.
Оливия, однако, оставалась совершенно невозмутимой.
— Повтори.
Она просто убивала меня.
— Клянусь родителями, что буду рабом Оливии Куни…
— До конца дней моих…
— До конца дней моих?! Ты с ума сошла? — Я посмотрел на потолок и выдохнул: — До конца дней моих.
— И всегда буду с ней ласков и приветлив.
— И всегда буду с ней ласков и приветлив. А теперь иди, прошу тебя…
Она поднялась с болезненной гримасой на лице.
— Твоя мать знакома с этой синьорой?
— Нет.
— Как зовут ее дочь?
— Алессия. Алессия Ронкато.
Она двигалась как старуха, страдающая артритом, с трудом поднялась к окну Ей, видимо, и в самом деле было плохо. Но когда заговорила, голос ее прозвучал звонко и бодро:
— Алло, синьора Куни! Здравствуйте. Как поживаете?
От волнения я принялся грызть ногти.
Казалось, она просто счастлива, что разговаривает с моей мамой.
— Конечно… Конечно… Несомненно. Лоренцо говорил мне. Извините, что я сама не позвонила вам, но я не виновата, тут в горах, знаете, как обычно, столько дел… Что вы… Что вы… Спасибо, замечательный мальчик, такой воспитанный… Конечно, будем на «ты»… В общем, все в порядке. Снег? Есть ли снег? — Она посмотрела на меня, не зная, что ответить.
— Немного, — шепнул я.
— Немного, — спокойно повторила она. — Алессия очень довольна. — Оливия посмотрела на меня, наклонив голову. — Ваш сын, позвольте сказать вам, такой славный. Так веселит нас всех. Это прекрасно, что он с нами. Замечательный мальчик.
— Потрясающе. Ты великолепна, — невольно вырвалось у меня.
— Хочешь, запиши мой телефон. Впрочем, мы позвоним тебе. До скорого… Хорошего дня тебе тоже. Чао. Хорошо. Хорошо. Спасибо. Спасибо. — И отключила телефон.
Я так и подскочил, воздев руки:
— Ура! Молодчина! Ну точно мама Алессии, ты что, знакома с ней?
— Я знаю таких людей, — сказала она и прислонилась к стене, зажмурилась, потом снова открыла глаза, посмотрела на меня, и ее вырвало прямо в свои же руки.
Потом ее еще долго тошнило в туалете. Вернее, ее сотрясали рвотные порывы, но ничего не получалось. Наконец она в изнеможении упала на диван и сняла брюки. Белые ноги ее дрожали и дергались, словно она хотела сбросить с себя эту дрожь.
— Ну вот и началось. Черт возьми, началось… — Она тяжело дышала, закрыв глаза.
Но что это у нее за болезнь такая? Может, заразная?
— Что началось?
— Ничего… Ничего.
— Но что с тобой? У тебя какая-то заразная болезнь?
— Нет. Не беспокойся. Оставь меня, занимайся своими делами, как будто меня нет здесь. Договорились?
Я сглотнул.
— Договорились.
У нее была малярия. Как у Караваджо.
Велела мне заняться моими делами. Прекрасно. Никаких проблем. Это я всегда умел делать. Я принялся играть в «Соул Ривер». И никак не мог одолеть все то же чудовище. Но время от времени, не удержавшись, поглядывал на Оливию.
Она ни минуты не лежала спокойно. Все время крутилась и вертелась, будто лежала на ковре, усыпанном бутылочными осколками. То куталась в одеяло, то сбрасывала его, металась и мучилась, как будто кто-то терзал ее.
Меня бесило, что, стараясь разжалобить, она так нарочито подчеркивает свое недомогание. Мне казалось, все это сплошное притворство и она специально так делает, чтобы досадить мне.
Я включил наушники на полную громкость, отвернулся к стене и так уткнулся в книгу, что пришлось даже скосить глаза. Прочел несколько строк и уснул.
Я проснулся часа через два. Оливия сидела на краю дивана, обливаясь потом, нервно дергала ногами и смотрела в пол. Сняла свитер, оставшись в синей сползающей майке, частично обнажавшей отвислые груди. Обливия оказалась такой худой, что походила на скелет — выпирающие кости, тонкие, узкие ступни, длинная, как у борзой, шея, широкие плечи, руки…
А что это у нее на руках?
Багровые синяки в красных точечках.
Она подняла голову:
— Поспал, да?
Место в Сицилии, куда папа хотел отправить ее…
— Что?
Деньги…
— Спал?
При моем появлении родители всегда прекращали разговор об Оливии…
— Да…
Незаразная болезнь…
— Мне надо поесть что-нибудь…
Она походила на бездомных, обитавших в парке виллы Боргезе, спавших там на скамейках. Они спрашивали, нет ли у меня мелочи, пили пиво. Я обходил их стороной. Они всегда пугали меня.
— Дай печенья… Немного хлеба…
И теперь один из них оказался здесь.
Я поднялся и принес Оливии упаковку с хлебом.