Чтение онлайн

В последние годы все больше появляется на ярмарке краснодеревщиков. И хотя их изделия такого рода, что в любой общине свои руки с ними справляются, мастера привлекают людей редкой искусностью. Уж если ларь — то глаз не отвести от тончайшей резьбы, от сплетения древесных ветвей и полета диковинных птиц; если гребень — сам в руки просится, манит веселым солнышком, луной да частыми звездами… Раньше краснодеревщики только на княжеский двор работали, на заказ боярский — мебелью обеспечивали, утварью. Теперь не то. От поколения к поколению все меньше чураются люди друг друга, крепнет простая, казалось бы, мысль: пускай у каждого рода свой закон, нет в Дивном чужих — все с одним князем живем, под одними богами ходим.

Князья Словени всегда на это упирали: славяне мы, делить нам нечего! Во многом для того, как начинал понимать Упрям, и придумали первые устроители Дивнинской ярмарки поставить вокруг торговой площади капища, храмы и святилища всех благих богов, чтобы честный человек любого рода здесь мог почувствовать себя как дома. И мудро придумали: с каждым поколением росла ярмарка и росла, и длилась, что ни год, то на день дольше, и вот теперь уже не смолкала треть зимы и почти пол-лета.

А скоро — через три дня — начнется то главное, что великую славу Дивному приносит. Уже теперь съезжаются купцы, и после Смотра будет открыт магический торг. Предречение будущего, охранение от бед, отыскание пропаж, на врагов указание, порчи отвод, лада восстановление; торг и обмен секретов, грамот, знаний. И чудеса чудные на каждом шагу! В торговом ремесле себя не похвалишь — никто не постарается, а значит, обратно товар повезешь. Потому и хвастаются: кудесничают, ворожат, чары творят задаром, напоказ, чтобы дух захватило у покупателей будущих. И захватывает!

Весело!

Постоял Упрям на взгорке, поглазел на пестрое шумливое море. Нырнешь в ярмарку на часок — вынырнешь на другое утро, как говорят в народе, и не врут ни капельки. Скорее уж не всю правду открывают. Довелось однажды Упряму…

Он тряхнул головой, отгоняя грустные мысли, которые всегда следовали за воспоминанием о том веселье. Нет уж, дел сегодня предостаточно, да и крапива совсем распоясалась… Он потянул повод и зашагал окольной дорогой из Дивного.

…Долго еще накатывала со спины разноголосица. Дивный возрос вблизи от самой сердцевины Тверди, в лесистых верховьях Великого Дона. Слово «заморский» здесь хоть и привычное, но не местное, из Ладоги пришедшее, а здесь до ближайшего моря — Каспийского — верст немерено. Но на его улицах встречаются люди со всего света. И жизнерадостные крепичи, и молчаливые ледяне, и разудалые поляне, и суровые древляне, и чванливые дреговичи, и легкие на подъем радимичи — и все, все, все прочие разные от вихов до поморов, от варягов до греков, от желтолицых церейцев (ну это, конечно, редкость до сих пор великая) до белоглазых чудинов (а вот эти прежде не в диковину были, но с каждым веком все меньше их по свету ходит). Не говоря уж о болгарах и половцах — тех дальние иноземцы порой чохом славянами кличут. Половцы на это только усмехаются, булгары обижаются и, говоря по-ромейски, лезут в амбицию.

Льется гул по городу от пестрых причалов, от разноцветных парусов над пропахшими смолой палубами, бурлит на торгу и обратно скатывается к Дону Великому — сини неоглядной. Разноголосица… Голова с непривычки кругом идет, зато — и людей посмотришь, и себя покажешь; и музыки чудной наслушаешься, и песен дивных…

Упрям снова тряхнул головой, невольно повторяя жест Ветерка, недоуменно глядящего на хозяина: что это он на каждые десять шагов замирает посреди дороги? «Дела, дела и еще раз дела», — напомнил себе Упрям, опять отвернулся и возобновил путь. И, чтоб не отвлекаться больше, заставил себя думать о чем-нибудь важном.

Без малого полвека Наум исполнял должность чародея — головного надзирателя на Дивнинской ярмарке — должность, изначально утвержденную Советом Славянских Старцев Разумных, часто именуемым просто Чародейским Советом. Надзиратель следит за правилами магического торга, за соблюдением Правды богов и славянских князей. Почетное дело — но сложное и ответственное. Уже десять лет, как Совет решил: Наум староват, годы не позволяют ему всюду поспевать, за всем уследить. Наума это злило, но он признал: да, трудно стало. Тогда и дали ему Бурезова в помощники. И последние семь лет этот помощник на ярмарке почти в одиночку управлялся, оставляя за Наумом должность княжеского чародея. Казалось бы, складно, но Упрям видел, что не нравится его учителю Бурезов. Почему — оставалось только гадать. Ладожского чародея Упрям видел редко и только во время обрядов — того же Смотра, к примеру. А Наум говорить о нем отказывался.

Но, может, сегодня удастся вытянуть из него слово-другое? Ведь Упряму было что сообщить: Бурезов напрашивается на беседу с князем с глазу на глаз. Возможно, это и не новость для Наума, но если он не знает… Держись, старче! Пусть даже известие не стоит выеденного яйца, я заставлю тебя приоткрыть тайны!

В таком настроении Упрям проделал еще шагов тридцать, потом поуспокоился, припомнив, сколько раз уже пытался окольно выведать что-то у Наума. Кончалось это, как правило, снисходительной усмешкой учителя: нашел с кем хитростью тягаться, иди лучше зелье помешивай или древние письмена разбирай.

Ветерок почуял неладное уже за полверсты, захрапел, запрядал ушами, заторопился. Груз в телеге растрясло, Упрям поднял упавший на дорогу мешок с солью, закинул обратно и тоже прибавил шагу. На сердце непонятно почему становилось все тревожнее. Вот дорога обогнула последний березовый колок, и навстречу Упряму выкатился пес Буян, огромный серый кобель восьми ладоней в холке. Рыча и взвизгивая, он потянул Упряма в распахнутые ворота. На боку у него алела рана.

Вбежав во двор, ученик чародея на миг остановился как вкопанный. Перед открытыми дверями башни лежали два трупа в темных одеждах, поодаль, у коновязи, раскинулся еще один. Подле каждого валялся обнаженный меч. Преодолев оцепенение, Упрям бросился в башню, выкрикивая имя учителя.

Кровь на ступенях была свежей, но ему и в голову не пришло, что рядом может оказаться живой враг. А и окажись — набросился бы, руками растерзал.

Кто посмел, кто?!

— Наум!

Нет ответа. Еще один труп лежал на всходе, Упрям прыгнул через него, взбежал наверх, минуя среднее жилье, отчего-то точно зная, куда отступал чародей под натиском неизвестных… и оказался в тисках. Неумолимая сила выкрутила правую руку, колени подогнулись, и он упал, мало не теряя сознание от боли.

— Где он? Говори! — загремел над ухом гортанный голос, коверкающий слова диковинным произношением.

Хватка ослабла, Упрям смог повернуть голову и мельком посмотреть на нападавшего. Это был на редкость некрасивый человек с серой бугристой кожей и красными глазами. Из-под кожаного шлема торчали давно не мытые космы.

— Где чародей? — звучало это как «кыде тшарадей».

Упрям молчал. В груди его клокотал гнев, он уже прикидывал, как бы извернуться и лягнуть негодяя — авось да отпустит руку. Но, видимо, его мысли слишком хорошо читались на лице. Незнакомец наградил парня сокрушительной затрещиной, а потом вынул из-за пояса кривой нож и занес над ним:

— Каварьы! Гхавари, ублудак!

И тут безмолвная серая тень обрушилась на него, бросая на пол. Стальные челюсти сомкнулись на запястье, заставляя выронить оружие. Незнакомец даже не закричал — взревел по-звериному, замолотил тяжелыми подкованными сапогами. Буян, ни на что не отвлекаясь, продолжал откусывать руку. Он принадлежал к породе волкодавов и вообще-то при нужде предпочитал вцепляться в горло, человеческие ухватки тоже знал. Как знал и то, к чему присуждают воров и грабителей — и сам, в случае чего, мог поступить строго по закону…