Чтение онлайн

– Мотри Чиж, дочирикаешься… Как кукушка на ветке куковать станешь, – предупредил о нежелательных последствиях приятеля, Бова.

– Хватит языки чесать, словно бабы, э-э-э…

– У колодца, – подсказал, хохотнув, Чиж.

– Нет, за прялкой, – показал ему кулак сотник. – Стройтесь под стягом, нехристи.

– Бурдюк, бурдюк, – бурчал Бова, которому общими усилиями всё же испоганили жизнерадостный утренний настрой. – Какой-то охламон амфору мою с вином вчерась расколол, и то не рыдаю, а тут бурдюком попрекают. Нашли винопивца забулдыжного. Злостный забабенник 26 Горан семендерскую паву на телегу погрузил, и то ничё… Половина обоза – бабы пленённые… А тут – бурд-ю-ю-к…

– Хватит ворчать, Бова, – почесал пудовой секирой спину Возгарь – благо, был в кольчуге. – Идём, по словам воеводы Свенельда, не в богатые города, что на берегу Хвалынского моря расположились, а каких-то ясов и касогов воевать, ибо они – союзники хазар.

Через несколько дневных переходов войско русичей остановилось у реки Терек, как называли её местные жители, или Гарм, на языке хазар.

– Хорошо идём, неспешно, – молодые гриди, раздевшись, били острогой рыбу в тихой заводи.

– Во какую взял, – поднял рыбину Клён.

– Хорошая река. Рыбой переполнена как повозка Горана, бабами, – тоже поднял над водой крупную рыбину Доброслав, и во всю глотку заорал: – Баже-е-ен, береги мужские причиндалы, к тебе сом огромный плывёт,– развеселил вятича.

– Да не найдёт у него сом ничего, окромя ушей, – зашёлся смехом Клён.

– Тьфу на вас, – улыбнулся Бажен, поднимая над головой огромного сома.

– Всё на месте у тебя? – не унимался развеселившийся Клён.

– Уши, вроде, на месте, – набрав воздух, нырнул Доброслав, явив голову над водой далеко от приятелей. – У-ух, красота, – воскликнул он, вновь уйдя под воду.

– Не война, а божья благодать, – глядя на молодь, ворчал Возгарь, тоже надумавший окунуться в реку.

Для примера своей сотне, он проделал знойный дневной переход в кольчуге, и в результате до крови растёр подмышки. К тому же, ужасно чесалась спина, даже секира не помогала.

Святослав, выслав вперёд конную сторожу, сидел со Свенельдом и Лютом в шатре, скрашивая длительное ожидание итогов вылазки виноградным вином.

– Княже, – влетел в шатёр, отпихнув рукой сонного стражника, гридень Молчун. – Языка пленили со всей семьёй. На двухколёсной арбе в горы тикали. Жена его по-нашенски калякать могёт. Горан взял её прелести в крутой оборот, и чтоб не было нежелательных последствий – у «языка» уже четверо детишек, пятый ни к чему, он велел ей ничего не таить…

– Молчун, скоро ты новое имя приобретёшь. Нареку тебя Болтуном, – разозлился Свенельд. – Рожай сведения быстрее.

– Чичас бабу позову. Еле отбил её у Горана, а его следить за врагами оставил.

– Балабол, ты замолчишь? Действуй, давай. Веди свою бабу.

– Не мою, а Горана…

– Убью!

Женщина оказалась весьма аппетитна: приглядна на лицо и в теле. Муж рвался в шатёр вместе с ней, но взбодрившийся страж наладил его древком копья по рёбрам, а когда тот, проявив настырность – неизвестно, каким способом молодую жену допрашивают, вновь нацелился, словно змей какой, проползти в шатёр, совсем уже бодрый страж, под поощрительные кивки Молчуна, старым испытанным способом – древком копья, угнал любопытного змея за два стрелища, аж до самой реки.

Чем-то довольная женщина сообщила, что местный князь собрал конницу и укрыл её в горной долине, неподалёку от стана русичей. Ещё немного расспросив аланку, как она называла свой народ, русичи именовали их ясами, и, угостив в качестве поощрения вином, узнали, что самый короткий путь в эту долину ведёт через невысокий горный перевал. А когда, поднеся ещё одну серебряную чару с вином женщине, Лют поцеловал её для пользы дела в алые уста, она согласилась показать дорогу.

«Кажется, мой сын отнимет у яса жену, – ухмыльнулся Свенельд. – Заодно и Горана обездолит. Пускай любострастный гридь свою итильскую, булгарскую или ещё какую паву обхаживает, – пригладил ладонью жидкие прядки волос на затылке, – а аланочка сыну понравилась».

На этот раз тихо оповестили ратников. Те, без гула труб и рёва боевых рогов, быстро построились, и с многозначительными ухмылками, под водительством Люта и аланской молодки, потопали через горный перевал.

Вечером, в наступающих сумерках, как снег на голову свалились на готовящееся спать войско врага.

Ведущую на равнину извилистую горную дорогу никто не охранял, и сторожу не выставили. Застигнутые врасплох ясы сопротивления почти не оказали, сдавшись на милость победителя – киевского князя Святослава.

Не принимавшие участия в сражении печенеги потребовали в качестве награды весь табун аланских коней, но Святослав поутру согласовал с аланским князем договор, согласившись на мир и заключив военный союз, потому коней не дал.

Куря обиделся.

– Как же так, брат? Ты обещал мне половину захваченной добычи, а не дал ничего.

– Как ничего? А что за огромное стадо верблюдов шлёпает за твоей конницей, неся на горбах огромные перекидные сумы со златом и серебром, сундуки с поволоками, тканями, халатами и амфоры с вином? Скоро твоя орда совсем отучится пить кумыс…

– Ты смеёшься надо мной, князь, – в гневе переломил древко плети хан. – Уже август заканчивается, а с наступлением осени печенеги перегоняют стада на зимние пастбища. Так что прощай. Не думал я, что ты пожалеешь для меня аланских коней, – повернувшись, выскочил из шатра, оттолкнув стоявшего у выхода стража, с сожалением подумавшего: «И копьём степняка огреть нельзя, князь ругаться будет».

Надев украшенную хвостом лисицы шапку, хан Куря взлетел на коня, галопом направив его к становищу. На следующий день печенеги покинули русскую рать, но их заменили конные аланы.

Касоги оказались более воинственны и организованы – выслали лазутчиков к русскому стану, где их и захватили дозорные гриди.

С лазутчиками вёл долгую беседу аланский князь, сообщив к вечеру Святославу, что пленных следует отпустить восвояси, и туда же с ними поедет он договариваться о мире и заключении воинского союза с русичами.

Через три дня от аланского князя прибыл гонец, уведомив Святослава, что завтра прибудут касожские князья заключать договор.

– Не война, а мать родна, – разглагольствовал, сидя у костра и уминая печёную рыбу, Молчун.