Товарищ ЭПРОН
Шрифт:
Через год на северном рейде Севастополя чудовищной силы взрыв сотряс могучий корпус дредноута. За ним последовали, один за другим, еще шестнадцать ударов. Это было дело рук вражеского диверсанта.
Дредноут медленно перевернулся вверх килем и затонул, заняв почти треть бухты. Погибло более трехсот человек команды, остальных успели спасти с днища опрокинутого судна, в том числе и командующего Черноморским флотом адмирала Колчака.
Стальной гигант лег поперек бухты и мешал идущим кораблям с низкой осадкой. Но подняли «Марию» и отвели в док только перед самой Октябрьской революцией. А через три года снова вывели «Марию» в бухту — дредноут мог раздавить подгнившие стенки дока — и вторично утопили, но уже на неглубоком месте.
Главные механизмы и котлы почти не пострадали от взрыва. На дредноуте находилось много металла. Рудметаллторг пытался разобрать «Марию», но в воде сделать это было невозможно. Обратились к водолазам. Эпроновцы подняли и сдали государству около миллиона пудов цветного металла и большое количество вполне исправных механизмов.
А все башни двенадцатидюймовых орудий дредноута как оторвались от «Марии», так и оставались по–прежнему в грунте, на месте взрыва. Покоились они вместе с орудиями на глубине шестнадцати метров. Вязкий ил засасывал их все глубже и глубже.
Не раз принимались за извлечение башен, но они упрямо уходили в грунт. Пригласили для консультации знаменитых английских, итальянских, японских морских специалистов, и все они авторитетно заявили, что орудийные башни в зыбком грунте северного участка Севастопольской бухты невозможно поднять.
— Достанем! — решительно сказали молодые водолазы.
Целое лето мы догоняли башни когда–то грозного дредноута. Казалось, вот–вот подденем тросами… И снова убегают они, прячутся в вязком иле.
Мы превратились в песчаных свиней — так яростно рылись в грязи.
Все дальше убегало дно бухты, а рядом все выше поднимались горы намытого песку. Мощный грунтосос «Карбедзь» выбрасывал вместе с грунтом камни и черепа погибших матросов. У водолаза Барашкова втянуло в пасть насоса манжет рубашки, еле руку успел выдернуть, а рукав оторвало. В костюм хлынула вода. Еле вытащили человека из тридцатиметровой ямы. Конечно, все мы перепугались.
«Это что — рукав, — сказал нам тогда водолаз Сезонов, — куда более страшный случай произошел, когда мы обследовали отсеки внутри «Марии».
В котельном отделении даже на плоту, словно по большому озеру, плавали. Сумрачно там, как в чугунном склепе. Над головой тяжелые пятидесятитонные котлы… Воздух сырой. Капля сверху сорвется, шлепнется об воду да так гулко, что даже вздрагиваешь.
Дредноут, как вы знаете, вверх килем лежал. В днище отверстие пробили, огромную трубу вставили — шлюзовое приспособление, наследство мостостроителя Альберта Томи. По этой трубе и спускались на «Марию», без водолазного костюма. У каждого из нас свечка в руке. Открыли однажды еще не осмотренный отсек, а там сероводород. Газ как полыхнул — целое облако огня вырвалось. Еле выбежали. И с нами комиссар Каменецкий ходил. Посмотрел я на него, да так и обмер. Глаза у Каменецкого нет! И не кричит. Хочу ему сказать — голоса нет. Наконец выдавил: «Товарищ комиссар, у вас же глаз выбит!» А он спокойно разжимает кулак и протягивает мне на ладони глаз… «Не бойся, Тимофей Михайлович, — говорит, — потрогай». А я в себя прийти не могу. Дотронулся… Глаз–то оказался стеклянным. Каменецкий, как попал в «Марию», сам вынул его».
Только осенью, пройдя еще примерно десяток метров, мы подсекли наконец первую орудийную башню и пристегнули к ней круглые понтоны. И вот мы стоим на берегу поздним вечером. Клокотала и вздувалась вода, окрашенная ярким светом прожекторов, направленных со всех кораблей севастопольской бухты. На поверхности, в ожерелье железных понтонов, вынырнула трехсоттонная чугунная махина. Она поднимала на себе огромный кумачовый лозунг: «Нет такой крепости, которую бы не взяли большевики!»
ЭПРОН прославился на весь мир. Когда–то маленькая экспедиция под Севастополем и Одессой, она превратилась в мощную организацию. На всех морях, реках и озерах Советского Союза эпроновцы уже строили порты, гидростанции, мосты, прокладывали кабеля и трубы. Мчались на сигнал «SOS», спасали терпящие бедствия корабли; и в южных морях и в ледяных широтах Арктики поднимали давно затонувшие суда, упорно завоевывая новые глубины морей и океанов.
О ЭПРОНе писали газеты, журналы; выпускались специальные почтовые марки, спичечные коробки с изображением водолазов, и был даже сорт папирос «ЭПРОН».
А поэт А. Чивилихин посвятил ему свои стихи:
«И волны, что ветром клубимы, Осилить его не смогли. Входил он в немые глубины, Со дна поднимал корабли. И жгло его ветром суровым, Над ним пролетела заря Его называли ЭПРОНом, Что значит «входящий в моря».