Тонущие
Шрифт:
— Это девичья фамилия моей матери, — объяснила она тихо, расписываясь в журнале. — Только идиот станет подписываться на этом острове как Харкорт. Сразу получишь столько внимания, что ни на минуту глаз не сомкнешь.
Я понимающе кивнул и поставил в журнале свое настоящее имя.
Когда мы сидели за столом в уютном баре, слушая дождь, монотонно барабанящий по оконным стеклам, Элла улыбнулась мне:
— Ну вот мы и добрались.
— Вы это мне хотели показать?
— В том числе, — произнесла Элла. — Я хотела показать вам остров и замок. Но есть еще кое-что… особое, мне нужно, чтобы вы это увидели. — Принесли заказанную рыбу. Она ковырнула вилкой в тарелке. — Но вам придется подождать до завтра. Только утром в замок начнут пускать туристов.
— Но, — начал я с некоторым изумлением, — я-то думал, что это ваш замок. Вы ведь не турист в доме своей собственной семьи?
— Нет, — ответила она, улыбаясь моему неведению. — Конечно, я могла бы отвести вас на обед к дяде Сирилу и тете Элизабет. Правда, не думаю, что они были бы в восторге от встречи со мной, хотя и не показали бы этого. К сожалению, нам невозможно явиться туда по очевидным причинам.
— Например, по каким?
— Для начала, наивное вы дитя, вследствие того факта, что вы не Чарли Стэнхоуп. Они никогда не согласятся принимать меня здесь с кем-либо, кроме него.
— Никогда — или до тех пор, пока вы не выпутаетесь?
— До тех пор, пока я, как вы говорите, не выпутаюсь.
— Понятно.
— Но есть и еще одна причина, по которой я не хотела бы встречаться с родными.
— Какая?
— Я предпочла бы показать вам ее без посторонних глаз… то есть, вернее, без глаз родственных. Я имею в виду — показать картину. Именно ради нее я привезла вас сюда. Она поможет многое прояснить. Никогда не следует недооценивать значение визуальных средств. — Элла улыбнулась. — И здесь важна уединенная обстановка. Я ничего не имею против экскурсантов, они нам не помешают. Но я по возможности хочу избежать общества членов семьи. Мы с вами будем анонимны, как туристы. Вы, думаю, уже достаточно насмотрелись на моих родственников.
Надтреснутый смешок, сопровождавший эту фразу, дал мне понять, кого она имеет в виду.
— Я всего один раз говорил с Сарой, — сказал я. — По правде говоря, я принял ее за вас.
— На моей помолвке? — Брови Эллы взметнулись вверх.
— Нет, раньше.
Брови вернулись на место, Элла взглянула мне прямо в глаза.
— Вы, вероятно, стали весьма общительным, — сухо заметила она. — А она, похоже, выложила всю нашу семейную историю, которая вас так интересовала.
— Она рассказала мне о вашей бабушке. Простите. На самом-то деле я хотел, чтоб Сара рассказала мне о вас.
— Готова поспорить, она была очень рада просветить вас на мой счет. Она сообщила вам, что я вульгарная маленькая выскочка? Или только что я тупица?
— Она сказала, что вы не слишком часто видитесь друг с другом.
Элла не ответила. Чувствуя на себе ее взгляд, я деловито занимался треской. Она закурила, пробормотав при этом:
— Вы не возражаете, да?
Я покачал головой.
— Спасибо.
И опять молчание.
— Взгляните на меня, пожалуйста, — промолвила она.
Я поднял глаза. Она некоторое время колебалась, как будто взвешивала что-то; быть может, так оно и было, даже в тот вечер.
Потом она тихо и спокойно произнесла:
— Вы знаете, что такое ревность, Джеймс? Что она делает с людьми?
Я хотел ответить «нет», но в этот самый миг почувствовал, что не столь наивен, и сказал:
— Да. Я понимаю, что такое ревность.
— А испытывали ли вы ее?
— Да, — ответил я.
— Но лишь коротко, как порыв. Это чувство не существовало в вас на протяжении долгого времени, да? Оно не превратилось в нечто всепоглощающее, не разрослось. Так?
— Так, — честно признался я.
— Видите ли, ревность, о которой вы говорите, лишь отдаленно напоминает ту, что владеет мной. Ничего, что я докучаю вам этими соображениями?
Я покачал головой.
— Та ревность, про какую говорю я, — это напасть, болезнь. Она пожирает, проникая во все, чем занимается человек, во все, о чем он думает. — Она выдохнула дым вверх, к потолку. — Та ревность, которую испытываете вы — надеюсь, вы не обидитесь, — это такой обыкновенный, домашний вариант. Все в определенные моменты чувствуют ее, как чувствуют, например, холод, и, хотя она может причинять сильную боль, она редко перерастает во что-то более серьезное. Это не опасная разновидность недуга, от нее легко избавиться. Даже если не удастся вылечить, то симптомы можно облегчить и даже снять. Вы следите за моей мыслью?
Я кивнул:
— Еще одна из ваших метафор.
— Та ревность, которую я пытаюсь описать, — это крайняя степень болезни. Она содержит в себе опасность, какой нет в… домашнем варианте. Она не поддается контролю. И лечение нужно применять немедленно, на ранних стадиях, иначе все пропало. Если позволить ране загноиться, воспаление расползается.
— Зачем вы мне все это говорите?
— Чтобы вы поняли то, что я расскажу вам завтра.
— Скажите сейчас, — потребовал я с внезапной решимостью; Элла встала, намереваясь выйти из-за столика, но я схватил ее за руку. — Я не смогу ждать еще одну ночь.
Она взглянула на меня, глаза ее сузились.
— Не командуйте, Джеймс. Это вам не идет.
— Мне все равно! — с раздражением выпалил я. — Вы привезли меня на остров, о существовании которого я прежде не подозревал. Вы рассуждали об океанах, о семьях и… о таинственных картинах, которые помогут все «прояснить». Мне не нужны никакие картины. Не нужны метафоры. Я и тайны тоже не слишком жалую. Просто объясните мне, зачем вы привезли меня сюда.
— Отпустите меня.
— Нет.
— Вы устраиваете сцену.
Я взглянул на нее твердо и серьезно и выдержал ее властный взгляд не моргнув. Тогда Элла снова села.
— Я привезла вас сюда, потому что думала, вы поможете мне, — проговорила она почти со злобой.
— И помогу, — уверенно ответил я. — Но не держите меня в неведении!
— Я и не держу.
— Нет, держите. Да, вы снабжаете меня какими-то обрывочными сведениями, это правда. Говорите о гнете условностей, об общественном мнении, которое напоминает сильное течение. Рассказываете о своей семье, о том мире, которого я не понимаю. А потом ведете речь о ненависти, о каком-то вашем особом виде ревности.