Том 3. Городок
Шрифт:
– Oh! comme elle vous engueule! [89] Как она вас ругает!
Посетителей она, действительно, принимает мрачно.
– Ах, опять изволь им готовить соль! Опять возись! Шляются тут, а ты работай!
– Oh, Marie! Ne vous en faites pas! [90] – лебезят гурманы.
Мари швыряет вилки и ложки, сердито фыркая, а гости в восторге. Подмигивают друг другу.
– On a bien rigole! [91]
– Здорово похохотали, – говорят и обруганные плебсом буржуа, покидая велодром.
89
О, как она вас ругает! (фр.).
90
О, Мари, не волнуйтесь! (фр.).
91
Хорошо повеселились! (фр.).
А кадыки кружатся, кружатся, кружатся…
Глядя на них, укачивает, тошнит. Спускаясь с лестницы, все держатся за перила, как на палубе во время качки. Но приз 400.000 франков. Четыреста тысяч! Австралийский кадык уже брал такие призы.
На улице сонные автомобили мигают фонарями, точно воспаленными бессонницей глазами. Большинство шоферов ушло на велодром. Тридцать франков за билет – пустяки за такое удовольствие, как «шесть дней». И залитое бензином и машинным маслом брезентовое пальто чувствует себя прекрасно и совсем на своем месте рядом с собольей шубкой элегантной спортсменки. Спорт роднит всех, и если нет к нему истинного интереса, то надо притвориться, что он есть. Поэтому все видные люди Парижа заходят вдохнуть мутный воздух дворца спорта, смешаться с сонными идиотами, с ревом, звоном, с пивом, с кокотками, апашами, темными прохвостами, выгнанными лакеями и лающим рупором, для общей мессы перед кадыком и коленями.
– Allo! Allo!
Вот уж воистину égalité et fraternité! [92]
92
равенство и братство (фр.).