Чтение онлайн

– Как? – спрашивает Денис, сам еще не понимая, что попался.

– Помоги мне. Помоги мне, а я тебе помогу. Я Вернера возьму и как звать тебя забуду, ты меня не увидишь больше.

Денис поднимает глаза и выдерживает мой взгляд. Я победил. Очень хочется закурить.

– А что ж вы его раньше не взяли? Он же на виду у вас, не прячется. Адрес сказать?.. Не можете. Ни хрена вы никому помочь не можете.

– Денис…

– Если у вас что-то конкретное есть, – тихим голосом тянет этот молокосос, – предъявляйте, нет – уходите отсюда.

Это очень неудобный момент. Я чувствую, как лицо наполняет краска, сердце – злоба, и мне хочется схватить этого пацана за шиворот и вбить ему в глотку это его спокойствие и презрение. Но мне сейчас нужнее играть в озабоченного его судьбой взрослого и умного товарища, поэтому я встаю, медленно вожу головой из стороны в сторону, словно бы разочаровавшись, и бросаю на прощание:

– Ты потом сам ко мне придешь. Но поздно будет.

Когда за мной закрывается дверь, я не ухожу сразу. До меня доносятся звуки перебранки. Сначала кричит девушка, и слов не разобрать, а Денис лишь вставляет короткие, почти неслышные фразы – врет или отмазывается. Но вскоре парень взрывается и орет в ответ что-то страшное и обидное, потому что девушка плачет. И наступает тишина. В принципе я доволен. Мне это на руку сейчас. Ему должно стать неуютно. Пусть его жизнь превратится в ад, и чем большим адом она станет – тем заманчивее будет выглядеть мое предложение.

Когда я спускаюсь, гнев немного попускает. Хорошо смеется тот, кто смеется последним, успокаиваю я себя, но все равно не могу отделаться от ощущения, что этот наглый парень, Денис, выиграл первый раунд. Мне следовало бы ответить по-другому – жестче, ярче.

Уже когда сажусь в машину и отпиваю из фляжки коньяк, на ум приходит десяток фраз, которыми я мог бы закончить разговор.

Поживем – увидим. Время на моей стороне.

Вас не должно ебать, как сюда попадает стафф, ­говорит Вернер. Может быть, его привозят таджики из Афганистана. А может, это рукав из конфиската ОБНОН. Вас это, повторяет он, ебать не должно.

Вы занимаетесь фасовкой, продажей и отчетностью, и все, что вы должны делать, – это не допускать косяков. Косяк – это выросшая ответственность.

Если ты дал в долг и тебе не отдают – это твоя ответственность. Заплатишь свои.

Если тебя взяли на продаже – это твоя ответственность. Значит, ты чего-то не предусмотрел, расслабился, подумал, что у тебя все схвачено, тебе все можно. Это не так. Никогда так не бывает.

И мы фасуем. Мы продаем и отчитываемся.

Продавать самому – палево. Исключение – для тех, кого знаешь и кому доверяешь. Хотя слово «доверие» Вернер советует убрать из лексикона. Слишком много говна вокруг, говорит он. Слишком много разных людей и интересов.

Раз в месяц Крот ездит на оптовый рынок закупать фасовочные пакетики с застежкой-зипом. Раньше мы брали их здесь, в канцелярском магазине, но одно дело – покупать двадцать пакетиков, и другое – пять сотен. Это все равно как если какой-нибудь прилично одетый тридцатилетний дядя с хорошим кейсом и ключами от машины в руках покупает в магазине пачку «Беломора» и пять шоколадок. Ежу понятно, что долбить будет.

Фасуем в гараже у Крота. Никаких белых халатов, респираторов и прочего говна из голливудских фильмов. Плита ДСП на перевернутом ящике, застеленная старой клеенкой, электронные ювелирные весы, три десертных ложечки и пакетики. Навыки появляются быстро. Если раньше на расфасовку ста пакетов у нас уходил вечер, теперь справляемся за час.

Фасуют двое, третий висит на шухере, оглядывая из окошка мансарды окрестности. Со сторожем на въезде есть договоренность, чтобы мигнул светом, если что, но безопасность лишней не бывает.

В бумбоксе играет что-то медленное и спокойное – типа Снупа или Полубакса. Крот таки напяливает повязку-респиратор из аптеки, и не потому, что любит повыделываться, – просто один раз он хорошо, с соплями, чихнул на стафф, лишив себя трехсот баксов. Твой косяк – тебе платить. Это был самый дорогой чих в его жизни, но он не расстроился. История, которую можно рассказать внукам, стоит дороже, говорит он.

Развоз – самая опасная штука. В моей записной – весь график нашего движения, кому, когда и сколько привезти, кто и сколько должен.

На второй месяц работы Денис хлопнул в ладоши и сказал: «Hey, hey!.. Stop the camera, stop the press…» Мы постоянно возим. Надо от этого уходить, самое палево. У нас все время или стафф, или ствол в машине.

И теперь мы возим по четвергам, чтобы подготовиться к наплыву пятничного утра. Первыми приходят «метисы» – так мы называем ребят, по виду которых никогда не скажешь, что они торчат. У них может быть работа, семья, бизнес, но все это для виду. Плата обществу за возможность вмазаться. Их настоящая жизнь начинается по окончании рабочей недели. Они выдумывают какую-нибудь охоту, или слет одноклассников, или чемпионат по авиамоделированию в соседней области и валят из дома на торч-хату. Наверняка их жены висят на измене, думая, что муж завел бабу на стороне. Если бы они узнали правду, они бы предпочли, чтобы муж изменял. «Метисом» нельзя оставаться долго. У тебя есть год. Через год ты можешь подвязать – через характер, через бабки, через религию – или окончательно нырнуть в движение. Тогда ты становишься торчем.

Если метисы приходят с утра, чтобы взять спокойно и не тыцкаться в стремных местах вечером, то торчи подходят днем, а то вдруг вечером не хватит. Торч – это вполне себе продвинутый пацан, который уже определил свой кайф и свою дорогу. Они нигде не работают, эти торчи, потому что на второй неделе их выкупают. Вместо работы торчи подмучивают. Кто-то ворует, кто-то торгует краденым, у кого-то дела со стаффом. Половина мелких уличных дилеров – торчи. Работать с ними всегда стремно – есть маза, что он зажилит все себе, будет неделю колоться, а на следующей не вернет тебе бабки за стафф. Поэтому все торчи в моей книжке занесены в отдельную колонку. С ними работа только в бабки.

Торч еще вменяемый. Он вполне может уехать к бабке в Донцово, отожраться там пару недель на сметане и домашних пирожках и ни разу не ширнуться. Он может оттягивать кайф, мечтая о том, как вернется в город, в пятницу приедет к нам, возьмет пару чеков и вмажется. Но долго без геры он прожить уже не может. Это единственная ценная для него часть жизни. Когда он это понимает, слезть уже невозможно. Через месяц или год, у кого как, торч переходит в разряд конченых.

А конченые – это те, кем постоянно пугают газеты, телевизор и прочие медиа. Конченый живет от прихода к приходу. В башке конченого – измененные системы координат. Они не преступники и не злодеи, нет. Просто мы и они по-разному смотрим на мир. В центре вселенной конченого – стафф, а все остальное – серость, зал ожидания.

Мы работаем в основном по клубам, улицы у Вернера окучены и без нашего. Главное – договориться с рулевым, администратором или менеджером, чтоб он и охранники смотрели в другую сторону, пока мы шустрим в толпе.

Там, где нет договоренностей с рулевыми, мы запускаем своих пацанов, чтобы проверить обстановку. У нас на подсосе – десяток малолетних торчей. Если начинаются проблемы с рулевыми, подключаемся мы. Нарвавшись на серьезных ребят, извиняемся и уходим, но такие случаи – редкость. Обычно мы ломаем клуб под себя. После случая со Штефой мы ни разу не обращались к Вернеру и справлялись сами.