Теперь или никогда!
Шрифт:
Подошла Соня, шепнула на ухо:
— Что с тобой? На тебе лица нет!
— Голова болит, — коротко ответила Катя.
— Сочувствую, — произнесла Соня, — нам ведь еще сколько работать…
— Если не станет лучше, отпрошусь у Венцеля, — сказала Катя.
— Он будет недоволен, работы сегодня по горлышко…
Работы и в самом деле было много. Приходили всё новые клиенты, особенно много было гестаповцев; они приходили после допросов, хорошенько подкрепиться, выпить водки, коньяку, чтобы потом снова отправиться продолжать свое страшное дело…
Катя улыбалась, носила подносы с блюдами, бутылки с водкой, коньяком, винами, а сама вглядывалась в лица захмелевших офицеров, напряженно думая:
«Кто? Кто из них схватит меня и сына?»
Она обещала Петру Петровичу никому не говорить ни слова, даже Алле Степановне, даже Соне. Разумеется, не говорить ничего и Мите. Но это было для нее самое трудное — знать и не поделиться ни с кем. Ни с одним человеком.
Как и обычно, поздно вечером, когда она выходила из ресторана, ее встретил Роберт, шофер военного коменданта.
— Я провожу вас, — вежливо сказал Роберт.
«Сейчас расспрошу его, — решила Катя. — Может быть, есть еще что-нибудь новое…»
Она взяла его под руку. Но тут подошла к ним Соня.
— Пошли вместе, — сказала она. — Нам же по дороге…
И разговор завязался совсем не такой, какой хотелось бы Кате. Говорили о погоде, о том, что скоро наступят дождливые дни, что в холодную погоду нет ничего лучше русского шнапса…
Одним словом, пустой, ничего не значащий разговор.
Кате казалось, что Роберту тоже хотелось бы рассказать ей о чем-то, одинаково интересующем обоих, но присутствие Сони стесняло его.
Проводив обеих женщин, он вежливо распрощался с ними.
— Везет тебе, — с завистью проговорила Соня, когда они с Катей вошли в дом, — такого парня заарканила!
— Ничего я не заарканила, — сказала Катя. — У меня есть муж…
— Муж мужем, а пока что парень по тебе просто сохнет…
— Перестань, — оборвала ее Катя.
«Сказать или не надо о том, что раненых забрали? — подумала Катя, поглядела на Сонино безмятежно улыбающееся лицо, решила про себя: — Нет, не надо, опять будет, как говорит Вася, самодеятельность».
Но Соня вдруг сказала сама:
— Знаешь, что случилось?
— Нет, а что?
— Раненые исчезли.
— Откуда ты знаешь?
— Я ходила сегодня, хотела перевязать одному из них ногу, а там никого нет…
— Разве? — несколько неумело удивилась Катя.
Соня приблизила губы к ее уху.
— Скажи по правде, ты кому-нибудь еще говорила о них?
— О раненых?
— Ну конечно же.
— Нет, никому.
Прозрачные, словно бы выцветшие Сонины глаза стали печальными.
— Мне кажется, Катя, ты не доверяешь мне. Нет, не доверяешь.
— С чего это ты взяла?
— Так кажется.
— Проспишься — перестанет казаться.
— Да нет, я не шучу. Если бы ты доверяла мне, ты бы сказала, кто еще с тобой вместе знает об этих партизанах. С кем у тебя связь? Кто тебе сведения передает?..
Катя молчала. А Соня между тем продолжала все более взволнованно:
— Я тебя ни о чем не спрашиваю. Ни о чем! Но я все понимаю. Ты не одна, верно?
— Нет, не одна, — тихо промолвила Катя.
— Вот и хорошо, — обрадовалась Соня. — Я тебя ведь ни о чем и не спрашиваю. Просто прошу тебя: верь мне!
От полноты чувств она обняла подругу.
Мрачная мысль тревожно шевельнулась где-то в Катиной душе, но она отогнала ее. Как бумеранг, мысль тотчас же возвратилась: «Почему Соня как будто совсем не огорчилась, не испугалась этого таинственного исчезновения раненых? Или она так отлично умеет держать себя в руках, скрывать свои чувства?»
Глава восемнадцатая, в которой подробно рассказывается о бургомистре Пятакове и о том, что с ним произошло
Бургомистр Евлампий Оскарович Пятаков вернулся домой чернее тучи: сегодня его вызывал цу Майнерт. В присутствии военного коменданта фон Ратенау и начальника гестапо Шютце представитель самого всесильного Гиммлера устроил Пятакову самую что ни на есть основательную взбучку.
Под его носом в городе орудуют подпольщики, в лесах засели партизаны, каждый день только и приходится слышать о новых диверсиях, погибают лучшие, наиболее преданные люди германского рейха, как, например, Гомберг, а он, голова города, бездействует. Он не принимает никаких мер для борьбы против местных бандитов, он распустил всех своих подчиненных ему русских граждан, и, должно быть, цу Мейнерту придется совместно с немецкими властями всерьез подумать о том, чтобы сменить городского голову.
У Пятакова от волнения заплетался язык. Он пробовал говорить о том, что, в сущности, за все эти безобразия отвечает не он один, а сидящие тут же военный комендант и начальник гестапо, но цу Майнерт резко оборвал его:
— С ними у меня будет особый разговор, а то, что я сказал вам, вы должны крепко запомнить!
Придя домой, он быстро разделся, лег в постель. Жена так крепко спала, что даже не проснулась.
На тумбочке рядом с кроватью лежал новый криминальный роман под названием «Загадка склепа».
Еще утром, сидя в своем кабинете, бургомистр тайно предвкушал удовольствие, которое его ожидает: улечься в теплую постель, выпить перед сном рюмочку коньяку и читать роман, в котором до самой последней страницы не знаешь, кто же подлинный убийца.
Но получилось все совсем не так, как он предполагал. Правда, коньяку он пропустил с горя вместо одной целых три рюмки. Роман лежал раскрытый на середине, а читать не хотелось. Однако он попробовал пересилить себя, стал читать с заложенной со вчерашнего вечера страницы.