Чтение онлайн

Даже среди каждодневных событий — знак совершенно неуловимо определяет человека и представляет его для совсем иной реальности, нежели вещь и вещественная реальность.

Знак, не принадлежность, не внешность человека — это след Судьбы, даже Бога.

Иуда поцеловал Иисуса Христа.

Поцелуй — знак.

Для опознания человека, который ежедневно проповедовал в синагоге и совершал чудеса при тысячном стечении народа, не требовалось предательства кого-либо из апостолов.

Однако оно свершилось для Бога.

Поцелуй, как награда за совершенство, явился из вездесущности на конкретный лик, из вечности — в историю, из безграничного блаженства в состояние конкретности и смерти.

Знак организует ту первоначальную форму, которая часто лежит в основе настойчивого однообразия в судьбе человека, в качестве действенной и ассимилирующей окружающую среду силы. И если знак явился, значит, была необходимость, чтобы в ответ на подобную жертву некий человек, Иуда Искариот, представляющий перед Богом всех людей, совершил равноценную жертву.

Даже для колдуна — ужас и неумолимость знака — это почти равновесие между двумя мистификациями, будь то оторванная голова, или говяжья котлета — знак позволяет ему противостоять себе: тридцать сребреников и поцелуй, потом добровольная смерть, чтобы ещё верней заслужить проклятье.

Знак противостоит будущему, так же как и человеку, он подобен замкнутой каменной стене, горизонтальности свирепого сверхъестественного разлада, бессмысленности окрика вертикального, откровенности убийственного комментария.

Эта произвольность метода и тривиальность вывода нами чувствуется потому, что сами иногда оказываемся в ситуациях, в которых знак как раз и выступает в качестве причины антисобытия.

Валерий Агеев никого не ждал, а когда в дверь позвонили: «О, бедное человечество, жалкая жизнь!», — он сидел и смаковал старые события в старых газетах, он занимался легкомысленным и праздным занятием.

Он наблюдал вне времени, как что-то ещё теплится и существует на бумаге: различные репортажи, перепечатки, публикации, комментарии…

Нечаянно пришедшее соображение.

Связующее звено.

Приближение каких-то конечных причин и сроков старые газеты предсказывают нам уже в течение последнего десятка лет.

В Евангелии сказано, что близость конца можно различить по видимым признакам, примерно, как по разным приметам заключают о перемене погоды: «Если истина есть соответствие какому-либо трансцендентному факту, упомянутому именно в старой газете, — рассуждал Агеев, — то всякая рефлексия относительно истины, даже заблуждения, приводят к сущему, как к таковому, каковым оно является в себе, независимо от познания».

Услышав звук, или звон, он решительно встал из-за стола и пошёл открывать дверь, увы, не спросив себя: «Кто там? Тот, кого Бог послал? Кто сам припёрся? Кого черти принесли?».

Он открыл дверь и увидел на лестничной площадке двух молодых, модно одетых женщин. Одна была румяна, другая бледнолица, и у обоих блестели глаза, может от возбуждения, или от снега с ветром, от резвой погоды на улице.

— Вы не ошиблись, милые дамы, подъездом, или номером квартиры?

— Нам нужен Валерий Агеев.

— Ну что ж… вы пришли к тому, к кому вы шли.

— Очень приятно! Меня зовут Валентина, а вот мою подругу — Светлана Адамовна, — защебетала та, которая была худенькая, бледненькая, и с красным носиком.

Агеев с детства не любил женщин и собак: «Видишь, трещина пошла, гулять по чашке — это трещина от завистливого взгляда женщины, — говорила ему покойная бабушка, — Глянь! Борозда появилась в огороде. Не мотыгой сделана борозда — та борозда от лая собак». И действительно женщины и собаки всегда приносили Агееву неприятные новости. «Остерегайся! — завещала ему покойная бабушка, — Смерть твоя будет стоять за женщиной и впереди собаки».

О своём понимании смерти Агеев не любил рассуждать, однако давал понять о важности таких философствований косвенно, рассказывая свои предчувствия, советуя, как толковать сны, или как добраться до понимания смерти с помощью знаков.

Но однажды он всё-таки попытался объяснить своему другу Сиверину, как действует смерть:

— Представь себе, что ты ослеп и оглох, потерял вкус и нюх, не чувствуешь боль, не ощущаешь где огонь и лёд. Ты не различаешь: гладкое это, или шероховатое, верх или низ. Как может кто-то тебе доказать, что он тоже существует? Сможет ли он сказать тебе что-нибудь, всё равно что, но так, чтобы ты его понял, и чтобы он был уверен, что ты его понял до конца?

— Не знаю, — ответил Сиверин, — а ты можешь?

— Убив тебя.

— Так можно даже и мухе доказать, что ты для неё существуешь, пришлёпнув её.

— Конечно, если бы она могла умереть. Отделение духа от тела в момент смерти, то есть декорпорация — только это, есть смерть. И смерть имеет смысл только для человека.

— Значит, ты думаешь, что смерть — это не мы сами?

— Есть кто-то другой, кому известно, какими пределами, зачем и почему ограничено наше восприятие. Тот, кто находится за пределами этого нашего восприятия, не может быть опознан нами, и только одним-единственным способом — умерщвляя нас — даёт нам понять, что он существует. Кто-то, кто направляет руку убийцы, волю случая, действия природных сил. И мы через наши смерти, как через приоткрытую дверь, рассматриваем в последний момент какие-то новые пространства, другие какие-то миры.

— Ты полагаешь, что смерть — это нечто «безрассудно-любопытное», описанное ещё в «Дон Кихоте», потом в «Старосветских помещиках», как атрибут какой-то космический идеи, и человек не вправе присваивать смерть себе?

— Смерть не определяется просто чем-то негативно-конечным для конкретного человека. Она обладает своим собственным значением. И она не означает место, которое может быть достигнуто только после борьбы с миром людей и вещей. Иерархия смерти — это то единственное, что делает возможной систему контактов между различными уровнями действительности в необъятном космосе, где смерти, как человеческие индивидуальности встречаются бесконечно. Только благодаря смерти возможен факт космического языка…