Шрифт:
Вот сорвался снег с верхушки ели, на случайный выстрел.
Запрокинуто прозвучал голос, как плач лисицы.
Как магический гимн имени твоему.
Скоро наступит полночь.
Одна половина меня живёт в аду — другая осталась в раю.
Ты — доказательство, что это так.
Ты причиняешь мне боль, но держишь меня на плаву.
Благодаря тебе, я способен чувствовать жизнь, писать роман, ненавидеть смерть.
В твоём и моём воображении возникают одни и те же образы.
Ночью я мечтаю о тебе.
Мы одинаково безумны.
Мы играем одну и ту же пьесу.
Ты всегда разоблачаешь меня. И мне приходится начинать всё с начала.
В жизни много начал.
Моё начало болезненно и пошловато, как синяк под глазом.
Твоё начало ослепительно, как зимнее утро в Западной Сибири.
Вчера мне стало ясно, что не могу больше спускаться в твою жизнь, медленно, ночь за ночью, годами, спасаться, зажмуриваясь: нет ни сна, ни яви, ни пробуждения в огне диких воспоминаний, ни милосердия от леденящей бессмысленности — есть продолжающийся карнавал всех умерших, души всех вещей, живых и мёртвых: «планетное мясо».
Вчера, в сумерках, твоя душа, преследуемая ликантропией, треском разрываемой плоти, визгом и урчанием, искусанная заклятьями и молитвами колдунов и святых, рванула в моё будущее по встречной полосе, с гандикапом в пятьдесят лет. Она летела сквозь встречные дилижансы, автомобили и автобусы, наполненные моими непрожитыми переживаниями, и твой страх стал растворяться во мне, вместе с бесконечной вереницей твоих рекламных агентов и послушников твоей любви, как щёлок, как нестерпимая боль, обрекающая меня на рабство и унижение: наслаждение и алчность — адская комбинация — адская суть этой пытки…
У тебя есть что-то общее с железом, верёвкой, только что срубленным деревом, шумом в крови, обратным ходом событий.
Ты как Седна, богиня иннуитов и шаманов — зришь в меня закрытыми глазами.
Накануне, вечером, мне уже показалось, что я умираю, что растратил в жизни всё, потом, ночью стали загадочно исчезать все люди и города, и всё на свете завалил новогодний снег, а утром — ясно.
Медленно и осторожно, как росомаха, беззаботно и светло, как копошащийся в пелёнках ребёнок… из белого плена ночи, восходит солнце, и уже сверкает иней на деревьях, седых и кудрявых от мороза.
Скрипит снег, скрипят половицы, потом слышен шепот за дверью — всё это утро. Всё это уже связывается в бесконечную цепь событий, и рождается первый вздох, первый взгляд, первый шаг, первое свидетельство о человеке. О тебе.
Мне мучительно хочется целовать твою фантастическую красоту.
Совершенство — это удушье, и я как ныряльщик погружаюсь в себя, чтобы познавать и увеличивать свои желания.
Ты как Седна, десятая планета Солнечной системы — непостижимая для моих замыслов, моих желаний, летишь в фантастической тьме и никому не видна.
Ты так адски желанна, что меня тянет к тебе, как в ад.
Ты уносишь на дно мою душу.
Ты всегда будешь частью моей жизни.
Вчера, весь несчастный от горя, я слушал, а ты всё говорила и говорила. Ты упрекала, что я пьяница и надоел тебе до смерти, что ты никогда вообще меня не хотела, и никогда не любила меня, а я вцепился в тебя, как энцефалитный клещ…
Ты говорила и говорила, а я всё смотрел тебе в рот.
Рот — это не только отверстие в человеке. С одной стороны: губы, зубы, язык, глотка — всегда впечатляли влюблённых, философов и писателей своей страстью и глубиной, но с другой — содержание всего этого было так закодировано, что оно выпало из всех научных и литературных исследований.
Мне не надо было смотреть тебе в рот, когда ты всё это мне говорила.
Мне не надо было соглашаться или брать у тебя что-то вообще, вместо тебя самой.
А ты подарила мне пуговицу.
Я зашёл к тебе перед Новым Годом, что бы получить…
Ты обещала подарить мне своё сердце, но замоталась и свой подарок не приготовила, не обернула в золотистую фольгу и не завязала ленточкой, а чтобы я отвязался — дала пуговицу от своей норковой шубы.
Я не умею мстить.
Я положил пуговицу в карман.
Мне досталась большая коричневая пуговица от шубы.
Один раз, когда я доставал в туалете платок, пуговица упала на кафельный пол и покатилась, но укатилась недалеко, я её подобрал и снова положил в карман.
Другой раз, ты, которая подарила мне эту пуговицу, вдруг спросила:
— Ты, наверное, потерял или выкинул мою пуговицу? Тебе, она, конечно, была не нужна…
— Как так, не нужна! — ответил я тебе, — Она мне, очень, всегда нужна… я храню её у самого сердца.
— Покажи! — не поверила ты.
Я достал из правого кармана, из своих брюк, и показал тебе, ту самую пуговицу.
— Так вот где у тебя сердце! — рассмеялась ты.
Мне было не до смеха, но пришлось тоже засмеяться.
Потом я съездил в две или в три командировки и где-то там, в далёких краях, забыл и потерял полотенце, бритвенный станок с лезвиями и штук пять шариковых ручек, а пуговица от твоей шубы не потерялась и вернулась вместе со мной.
Как и свойственно всем обязательствам: векселям, распискам, или пуговицам от шуб — моя пуговица тоже была весомо и расчётливо предъявлена её бывшей владелице, причём в соответствующей обстановке и в удобный момент.
Ты никогда меня не любила, но была счастлива. Так могла быть счастлива только ты, живущая в торопливой, жадной, обыденной и благоустроенной суете — вдруг получившая в подарок маленькое, хорошее и смешное чудо, у которого, оказалось, что нет цены.
Потом я украл у тебя сердце.
Потом ты у меня украла сердце.
Всё-таки ты красивая. И единственная. И безрассудная. Ты можешь полюбить, а потом бросить. Можешь обмануть. И если бы какой-то юноша выбросился из-за тебя из окна, ты бы просто села на подоконник, и стала печально смотреть в низ. И ты можешь случайно не прийти. Можешь прийти, раздеться, лечь, а потом вдруг попросить, чтобы я выпил твои глаза, или съел кусочек твоего уха. И ты можешь неожиданно встать, одеться, уйти, и даже не позвонить… и когда плачешь — ты всегда закрываешь газа рукой, чтобы не помешать своему счастью.