Чтение онлайн

У доктора Эвы Новаковска были холодные пальцы. Она улыбнулась, глядя в сторону автомобильного кресла.

— Какая у вас замечательная девочка. Такая славная, хорошенькая, а какие длинные реснички.

Она взяла стопку документов и стала молча их перелистывать. На подоконнике стояла пластмассовая фигурка: аист со свертком в клюве. Из свертка торчал белобрысый хохолок.

Они ждали. Криста захныкала и уронила соску. Ариадна вернула соску на место и снова укачала девочку.

Доктор Новаковска поправила очки. Прокашлялась.

— Как вы уже, наверное, поняли, что-то пошло не так.

Именно этими словами: что-то пошло не так.

Что могло пойти не так? В материнском теле ребенок под защитой. Женское тело устроено таким образом: внутри есть специальная комнатка. Надежная, уютная комнатка, где зародыш вырастает в плод, а плод в ребенка.

— Мы ее обследовали, — продолжала доктор Новаковска. На шее у нее висела цепочка с крестиком. Когда Новаковска двигалась, крестик раскачивался. — К сожалению, мы ничего не можем сделать. Называя вещи своими именами, скажу: ваша дочь никогда не будет видеть.

Томми рассердился, просто рассвирепел. Вскочил, навис над столом, опираясь на костяшки пальцев. Ариадна никогда раньше не замечала, какие мощные у него кулаки.

— Что вы с ней сделали! — Голос глухо дрожал, рвался из глотки, точно зверь.

Доктор Новаковска отшатнулась. Это было самое трудное в ее профессии: сообщать о неизлечимой болезни или смерти. Во время учебы они тренировались делать такие сообщения, половину учебного дня посвятили ролевой игре на эту тему. Это и вправду было как игра, театр.

— Поверьте, мы сделали все, что в наших силах. Но у маленькой Кристы врожденный порок. Он возник уже в утробе матери.

Он не воспринял ее слова. В ту минуту.

— Моя жена ходила на осмотры. Вы должны были заметить уже тогда! Зачем нам тогда женские консультации, если вы не можете проследить, чтобы беременность протекала как надо!

— Конечно, конечно, разумеется. И Швеция — одна из передовых стран в этой области. Но не все можно обнаружить сразу.

— Значит, плохо смотрели. Скажите как есть. Вы совершили ошибку.

— Но, Томми… — Ариадна нащупала его запястье. Оно было как гранит. Он повернулся к ней, поджав губы:

— Значит, ты с ними согласна!

— Нет… но…

Он посмотрел на нее, глубоко в глаза, глубоко в кожу.

— Но ее жизнь все равно может сложиться счастливо, — продолжила доктор Новаковска, явно шокированная реакцией молодого отца. — Это еще не катастрофа. Я знаю многих… есть вспомогательные средства, специальное обучение… когда Криста подрастет. Если хотите, я могу дать вам номера телефонов родителей, оказавшихся в той же ситуации.

Но Томми уже схватил автомобильное сиденье Кристы и рванул на себя так, что девочка проснулась и заплакала. Он застыл в дверях.

— Мне нужен специалист.

Врач нервно засмеялась.

— Вы только что говорили со специалистом. Вы говорили со мной, а я именно специалист.

Томми повернулся к Ариадне. Взгляд его был острее лезвия.

— Поехали.

Услышав внезапный свистящий звук, она вздрогнула и затаила дыхание. Потом увидела, как быстро перемещаются по небу тучи. Ветер раздвигал их, будто театральный занавес, открывая луну. Она казалась такой близкой. Были отчетливо видны и поля, и кратеры.

Из темноты проступил и сад: посеребренные листья и сплетение теней. Она перевела взгляд на вольер. Птица? Нет, та спала — наверное, где-то высоко, спрятав голову под крыло.

Пора и ей в постель: без двадцати час. Надо идти в спальню, забираться под одеяло, устраиваться рядом с пустотой, где должен находиться Ханс-Петер. Надо обнять пустоту, заставить себя вспомнить его надежную спину и ноги.

Она взглянула на озеро. Поверхность серебрилась в сиянии ночного светила, подергивалась рябью под порывами ветра.

Нет, подумала она, нет. Капли пота выступили над верхней губой. Она утерла рот тыльной стороной ладони, ее переполняли страх и печаль.

В этот день, как и во все прочие дни, она выходила на лодке. Гребла несколько сотен метров — теперь ей сложно определять расстояние. Зимой все выглядело иначе. Даже темнота была другой, более серой.

Как и в другие дни, в этот день она встала в лодке на колени, перегнулась через борт, глядя в прозрачную воду. Водоросли и травы, рыба — все иное. Здесь было глубоко — а как глубоко, она не знала.

Достаточно?

Ханс-Петер не любил ее лодочные прогулки, он называл это поведение полуистерическим. Она отвечала, что иногда ей нужно собраться с силами. Что это жизненно важно для нее — близость к воде, созерцание.

Она убеждала его, произнося пафосные речи.

— Там, между небом и водой, я достигаю особого спокойствия. Не надо пытаться отнять его у меня, мешать мне. Мы с тобой не из тех людей, что принуждают друг друга. Мы никогда, ни за что не должны этого делать.

— Да ты сумасшедшая. — Ханс-Петер пытался отшутиться. — Но все мы не без странностей.

— Понимаешь, это важно для меня, — ворковала она детским голоском, прижимаясь к нему. — Так же важно, как для тебя — читать.

Это случилось в конце зимы шесть с половиной лет назад. Лед был хрупок и рыхл. Обмякшее женское тело, привязанное к финским санкам, стало еще тяжелее от пакетов с камнями, которые она привязала к нему. Она толкала санки все дальше и дальше, пока лед не начал проседать под ее весом. Последнее усилие, толчок, руки отпускают деревянную ручку, сани с глухим бульканьем наклоняются вперед и погружаются в воду.