Тайна графа Эдельмута
Шрифт:
Теперь. Когда уже поздно.
Началось с того, что служанку повесили. Обычное дело. Граф уже был готов забыть на следующий день, когда — вот тебе на! — прибежал слуга, задыхаясь: тело повешенной исчезло!
Как — исчезло?
Вот так — исчезло, а голова осталась висеть.
Батюшки мои. Граф аж перекрестился. Идите ищите, и без тела не возвращайтесь! Но подозрения уже зародились.
Кое-какие подозрения. Он еще сомневался. Пока не выяснилось, что видели этой ночью, как безголовое тело в розовом платье заглянуло в конюшню. Страх был! Все в обморок попадали. Потому графу никто вовремя и не доложил.
Тогда уж все сомнения, конечно, отпали. Выругавшись по-страшному, Шлавино распорядился голову «повешенной» водрузить на шпиль башни, а самим спрятаться и смотреть в оба. Была надежда, что Безголовый клюнет и полезет за головой. Неудобно же ему все время ходить без головы.
Увы, надежда не сбылась: и до сих пор голова скучала на шпиле, поджидая тело, а тело все медлило с визитом.
Само собой, граф отрядил с дюжину людей прочесать окрестности. Но женщины без головы так и не нашли. Хитрый Безголовый!
— Розовое платье… розовое платье… — бормотал граф, сидя на полке между склянками.
И как он сразу не догадался? Розовый цвет — любимый цвет Безголовых. Розовый цвет и улыбка на устах. Бартоломеус! Кому еще понадобится совать нос в его лабораторию? Верная собака ищет своего хозяина!
Руки у графа зачесались от желания сейчас же, немедленно кого-то придушить.
Ту-ту-у! Ту-ту-у! — пропел рожок из далекого сверху.
— Ваше сиятельство!..
— Что-о, черт возьми! — рявкнул Шлавино от всей души.
— Принцесса Розалия со свитой — у ворот!
Дочь короля Сигизмунда Замечательного, принцесса Розалия славилась на весь мир красотой, добротой, скромностью, дружелюбием, щедростью, честностью, сообразительностью, прямодушием, хитростью, умом, веселым нравом, мудростью, спокойствием, миролюбием, любовью к сладкому и благочестием.
— Решено, я отправляюсь в обитель уже завтра. Я буду за вас молиться. А если удастся, — шепчет она, доверительно прильнув к уху графа, — привезу вам оттуда кусочек святых мощей.
Черт, думает граф, что предпринять, чтоб задержать старую дуру в замке? Ведь на изготовление нового соглашательного порошка уйдет не один день. Устроить так, чтобы принцесса сломала ногу? Например, посадив ее на норовистую лошадь… Или послать за святой Матильдой?
А что, это мысль.
— Зачем же вашему высочеству так утруждаться? — всплескивает он руками. — Идти по темному лесу в бедную обитель? Тогда как святая Матильда сама по первому моему свисту прискачет сюда вместе со своими усами.
— Нет, граф, — с терпеливой улыбкой качает головой Розалия, — я должна сама, пешком, надев бедные одежды, и желательно босиком…
— А дикие звери? — настаивает Шлавино. — Ими кишит лес.
— О чем вы, граф? Злой зверь не нападет на благочестивую душу. Господь возьмет под свою защиту жаждущих приобщиться к благодати.
— Да стоит ли так торопиться ради какой-то монашенки? — начинает терять терпение Шлавино. — Пусть ваше высочество хорошенько отдохнет в моем замке, съездит пару раз на охоту, погуляет — тут такие чудные места!
— Что вы, мой граф. — Во взоре принцессы проскальзывает недовольство. — Разве вы не слышали? То не какая-то монашенка, а святая — и с усами! Многие паломники ходили смотреть на диво и все подтверждают: усы настоящие — кудрявые и длинные.
Осуждающе взглянув, принцесса отворачивается.
Что ж, думает граф, скрежеща зубами, остается еще вариант со сломанной ногой.
…В ночное небо выплыл месяц. В замке смолкли флейты, стих шум голосов — знатные гостьи улеглись спать.
Самолично пройдя к конюшням, граф подзывает конюха.
— Слушай, ты. Ее высочество согласились остаться в замке еще на один день. Завтра они со свитой едут на прогулку. Приготовь принцессе коня.
— Какого, ваше сиятельство — Молодца или Красавца?
— Приготовь ей Придурка. Да подрежь сбрую снизу — так, чтоб заметно не было.
Граф зевает: зверски устал. Но спать некогда. Нужно идти готовить соглашательный порошок. Хлопоты…
Ночь. За окном кельи — стройные пихты и мохнатые ели. На столе свеча, по лавкам — сестры-монахини. Меж них — святая Матильда (усы длинные, пышные — дай Бог такие любой святой): тыкая иголкой вышивку, рассказывает.
— Глаголю, сестры, не от желания пустой болтовни, а в назидание. Случилось мне видение, и было то ровно неделю назад…
Утром в день святого Доминика, покончив с сорок восьмой молитвой и поднявшись с колен, Матильда вышла из ворот монастыря и углубилась в лес, чтобы собрать хворосту Свернув с привычной тропинки — тут было мало хворосту — она, веточка за веточкой, кустик за кустиком, и забрела в самую чащу, где темно было как ночью.
Вдруг холодно ей стало. А по телу забегали мурашки. Распрямилась — видит: из-за темной ели выходит… не человек, не зверь — а девушка юная в розовом платье и с головой кабана!
— Хочу постричься в монахини, матушка!
И рылом в ноги — бух!
— Грехи замаливать, Божьей благодати сподобиться!
Вот так. Собрала Матильда всю свою веру в кулак, осенила тройным знамением мерзкое чудище… Тут силы и изменили ей: страшно крикнула и повалились без чувств.
Очнулась под вечер. Солнце садилось, чудище сгинуло. С тревогой ощупав себя, установила: ряса исчезла, прядь волос над ухом пропала… но самое святое — усы да крест нательный — не тронуло чудовище, не посмело!