Тангейзер
Шрифт:
– Чего-чего?
Константин отмахнулся:
– Да уж не помню. Это я ученостью побахвалился.
Тангейзер сказал, несколько раздраженный, вдруг показалось, что старшие боевые товарищи над ним подшучивают:
– Человек, придерживающийся фактов, и поэт никогда не поймут друг друга.
Константин сказал с радостным удивлением:
– Правда? Тогда Библия для тебя должна быть Книгой из Книг!
Тангейзер возразил:
– Но Библия… разве там не все факты?
Константин покровительственно похлопал его по плечу.
– Да, – сказал он, – конечно. Но настолько опоэтизированные, что под пластами поэзии их и не рассмотришь… Но ты, похоже, Библию знаешь плохо?
– Почему? – спросил Тангейзер настороженно. – Я ее прочел всю!.. Начиная с сотворения мира. Правда, про людей пропустил, неинтересно, но сотворение мира – красотища неописуемая! Каждая строфа дышит величием… Я пытался положить на музыку, но не сумел, слишком грандиозно. Нужно много разных инструментов, а не одна моя лютня…
Константин повторил медленно:
– А про людей пропустил… Хорошо сказано. Люблю я тебя, Тангейзер! Весь ты какой-то…
– Какой?
– Не такой, – сообщил Константин. – Но, наверное, поэты и должны быть немножко иными?
– Все люди немножко иные, – ответил Тангейзер. – Поэт должен быть иным очень даже множко! Одной ногой вообще в другом мире…
– Сумасшедшим?
– На грани.
Поздно вечером, натягавшись камней, усталый и голодный, он пришел в их дом, плотно поужинал, хотя поэты должны голодать, сочиняется вроде бы лучше на пустой желудок, ага, поговорите там, знатоки, а он еще и запил целым кувшином вина, после чего достал лютню.
Когда пришли Константин и Вальтер, тоже запыленные, Тангейзер уже сидел на подоконнике и задумчиво перебирал струны, наигрывая легкую мелодию, останавливался, подтягивал струны, снова начинал пощипывать серьезно и сосредоточенно.
Константин разделся и с наслаждением мылся, хмурая немногословная сарацинка в длинном пестром платье притащила из своего дома кувшин с водой и лила тонкой струйкой, бережно расходуя, крестоносцу на голову, в ее глазах Тангейзер видел тщательно скрытое изумление мощной фигурой франка.
– Лей больше, – потребовал Константин.
– Утонешь, – ответила сарацинка.
– Лей!
– Воды мало.
– Я заплачу, – пообещал Константин.
Она тут же перевернула кувшин вверх дном и вылила всю воду ему на голову и плечи.
Вальтер раздевался медленно, неспешно, с интересом поглядывал на Тангейзера.
– Новую песнь складываешь?
Тангейзер покачал головой.
– Нет, очень старую вспоминаю. Ее сочинил участник… даже вожак третьего крестового похода.
Вальтер удивился, даже рубаху задержал над головой.
– Кто? Ричард Львиное Сердце?
– Да, – ответил Тангейзер. – Это меня и удивляет…
– Что король умел складывать песни?
Тангейзер ответил задумчиво:
– Нет, другое…
– Что?
– Королю Ричарду, – ответил Тангейзер с некоторым смущением, – прозвище Львиное Сердце дали не за храбрость, как теперь некоторые начинают думать по невежеству, а за невероятную звериную жестокость, которую он проявлял… И вот этот человек складывал такие нежные и точные песни, где каждое слово уложено, как умелым ювелиром камешек в короне, а каждая нота звучит именно так и так, как может затронуть сердце!
Вальтер сдвинул плечами.
– Тебе кажется, злодейство и талант певца несовместимы?
– Лучше, – сказал Тангейзер, – если бы это было так…
Вальтер отшвырнул рубашку, подумал.
– Видимо, – произнес он веско, – Господь решил не облегчать нам работу уж настолько, чтоб мы вообще сидели сложа руки. И не намечал людей краской: это черные, это белые, это синие, это малиновые… Даже с сарацинами вон как… Вроде бы самые лютые враги, вообще нехристи, но сам видишь, что некоторые куда лучше наших братьев по Кресту.
В сторонке послышался визг, это Константин обхватил огромными лапищами сарацинку и мощно прижал ее к себе с такой силой, что у нее вылетело дыхание.
Освободившись, она погрозила ему кулаком, но уходить не спешила, а лицо, как показалось Тангейзеру, стало уже не таким уж и хмурым.
Яффу укрепили со всех сторон, любой натиск выдержит, штурмом не взять, а осады обходятся нападающим намного дороже, чем тем, кто спрятался за стенами.
Наступили дни вынужденного безделья. В лагерь императора зачастили послы и делегации от султана аль-Камиля, брата великого Юсуфа ибн Айюба, известного в Европе как Саладин, что умер несколько лет назад, оставив власть менее воинственному, но более мудрому брату.
Манфред, появляясь все реже, сообщил гордо, что эмир Фахруддин ибн ас-Саих, лучший друг султана и его личный посланник, привез императору удивительный трактат под названием «Алгебра» великого ученого аль-Хваризми. Император, владея арабским так, словно это родной язык, не только прочел, но и моментально ухватил суть, пришел в восторг от изящности и простоты сложнейших вычислений.
А если учесть, что он из-за тесных связей с исламскими учеными уже знает арабские цифры и давно отказался от сложных и неудобных при вычислениях римских, то с трактатом по алгебре он носится, как с величайшей драгоценностью, что превышает стоимость его короны.
– И что, – прогудел Карл недовольно, – и мы будем учить эти трактаты вместо свершения славных подвигов?
Манфред заверил:
– Подвиги будут! Наша цель – Иерусалим, забыли?
– Мы нет, – ответил Константин, – а император?
– Император ничего не забывает, – сказал Манфред. – Просто он заглядывает вперед дальше нас всех.
Тангейзер, укладываясь поздно ночью, слышал, как восторженно и самозабвенно верещат жабы, здесь они не квакают, а выводят замысловатые трели, прямо болотные соловьи, в комнату залетели и неспешно плавают в воздухе, как в плотной темной воде, светлячки, но ближе к утру наконец-то потянуло прохладой.