Тамерлан
Шрифт:
Пушок обернулся к ордынцу и замер: голова ордынского купца откинулась от груди, как крышка от чернильницы, а из разрезанного горла уже перестала течь кровь. Тонкая тёмная струйка достигла одеял Пушка, и Пушок, вскочив, отдёрнул от неё свои одеяла.
Один на таджиков — Хусейн — тоже проснулся, но лежал, поднявшись на локте, а другого — Хасана, укрывшегося одеялом с головой, расталкивали, как только что растолкали Пушка.
Весь этот день воины осматривали окрест всю степь, погнались за пастухами, взглянуть, нет ли среди них опасного человека. Но кругом сияла пустая, безлюдная степь, где далеко вокруг можно разглядеть всякого человека, если б там был хоть один человек.
Лицо Пушка за один день похудело: ведь совсем рядом с ним спал этот ордынец!
«Господи, господи, как тут режут!» — подумал Пушок и ёжился, чувствуя себя нездоровым, будто опять, как летом, залезает в него лихорадка.
Староста каравана приказал отложить в сторону и проверить вьюки и все вещи ордынца.
Их осматривали, и со слов старосты один из персов переписывал их:
— Узорочье шёлковое, индийское — двести кусков. Гладкий шёлк, тоже индийский, — сто двадцать. Жемчуга индийского, розового… Надо б свешать. Достань-ка безмен…
Пушок слушал длинный перечень товаров, оставшихся без хозяина, удивлялся:
«Ну?.. Говорил, разорён. Вон сколько вёз! И ведь что вёз? Ткани индийские, узорчатые, как и у меня. Шёлку гладкого сто двадцать, — и у меня сто двадцать! И жемчуга столько же точь-в-точь! Будто мой товар меряют! Откуда ж он его взял? Неужели оттуда же? От Тимура же? Где ж бы ещё он достал этот товар? На базаре этого ещё не было! От него! Видно, много нас от него ходит. Я пошёл на Булгар, на Москву; этот шёлк шёл до Сарая. Видать, по всему свету нас рассылает. А каково идти с этим товаром, о том не думает!»
Оставалось ещё девять суток степного пути до моря. А там море, — тоже неспокойный путь. А там, за Астраханью, другая дорога, не столь глухая и оттого ещё более опасная.
Пушок топтался вокруг людей, ожидая, что вернутся воины, приведут злодея, и тогда станет спокойней, когда увидишь злодея в лицо.
Но как ни искали, никого в степи не нашли. На земле не оказалось никаких следов, хотя песок сохранил бы их до рассвета, — ветра не было.
На ордынце всё оказалось цело, даже заветный мешочек с деньгами, торчавший из-под головы, хотя и пропитался кровью, остался цел.
Пушку столь нездоровилось, что хотелось вернуться, лечь где-нибудь у тёплого очага на постоялом дворе, чтоб низко над головой нависали крепкие каменные своды, чтоб дверь была на крепком запоре…
Но впереди было ещё девять суток пути, воины осматривали своё оружие и отстать от них, остаться без охраны было страшно.
Караван поднимался, и Пушок пошёл к своему ослу.
Тимур всё дальше уводил войска на запад.
Шли по ночам, чтобы не изнурял воинов дневной зной, долго державшийся в том году, несмотря на осеннюю пору.
Тимур ехал, как всегда, вслед за передовыми отрядами, крепко сидя в седле, склонившись вперёд, нетерпеливо глядя в тёмную даль, словно сквозь ночную тьму уже видел всё то, на что случится смотреть при дневном свете там, впереди.
Следом, обрастая день ото дня присоединявшимися по пути отрядами, шла конница.
За конницей шла пехота.
За пехотой тяжело тащился огромный, растянувшийся на многие версты обоз, бережливо хранимый сильными отрядами джагатаев.
За обозом шли со своими юртами и скотом, как на кочевье, семьи джагатаев. Джагатаям дозволялось отлучаться к семьям и даже идти вместе с ними, присматривая за своим кочевым хозяйством, за стадами. Здесь чинили платье почти на всех воинов, стирали бельё, квасили кумыс, чтоб, продвигаясь в чужие земли и в незнакомой, чужой земле, все воины Тимура чувствовали себя в войске, как в отчем краю, как на родной земле, на какую бы землю ни ступило всё это необозримое войско.
Воинам было привольно в походе, — с них не взимали податей, их не изнуряли трудом, никого не казнили без строгого разбора, — войско было тем местом, где бесправные, забитые нуждой и хозяевами люди становились сыты и мечтали о добыче, о золоте, о пленниках, о своих лошадях, о дорогом халате, о сытой жизни после возвращения домой.
Не земледельцы, привыкшие к своему клочку земли, а проголодавшиеся бездельники, отбившиеся от работы горожане, искатели лёгкой жизни уходили из нищих родных лачуг в далёкий поход, на чужие города кидались самоотверженно, спеша первыми навалиться на чужое достояние.
Скрипели колеса арб. Всхрапывали лошади. Позвякивало железо.
Едва останавливались на отдых, ловкие, исполнительные воины быстро расчищали площадки для юрт и шатров. Тысячи рук хватались ставить палатки, нарядные, богатые — для цариц, плотные войлочные — для джагатайских семей, лёгкие полосатые — для воинских десятков.
Где ещё на рассвете простиралась пустая степь, где вольно стрекотали кузнечики да кружили коршуны, вдруг вставал обширный, пёстрый, шумный город.
Купцы протягивали плотные паласы над разложенными товарами. Возникал базар, тесный и крикливый. Усаживались важные менялы. Тихо присаживались на корточках похожие на сытых коршунов ростовщики, выглядывали тех, кто принесёт им добро в заклад или под большую лихву займёт денег, выставив троих поручителей: если и поразит должника меч врага, ростовщик взыщет своё с поручителей. Торговались, спорили, расхваливали товар. Звенели медью, хваля самаркандские изделия.
Степное солнце нагревало груды дынь и арбузов, медь и железо, куски шелков и мягкой домотканины. И ко всему, ко всякому товару, тут же приценивались, примеривались покупатели, на досуге и от безделья бравшие многое из того, на что не было спроса в городе, что понадобилось в походе. Даже и то брали, что и не надобилось, но соблазняло воинов, словно щёголей, вышедших на праздничное гулянье.
Ремесленники располагались в том порядке, как размещались они на городских базарах, — шорники рядом с седельниками, медники неподалёку от кузнецов. Но воинские кузнецы ставили свои наковальни отдельно — ковать коней, править оружие.
Под котлами загорались костры.
Тысячи дымов вытягивались к небу.
Людские голоса, звон наковален, конское ржанье, стук тесаков по брёвнам, мычанье стад — всё наполняло окрестность, и чужое, незнаемое место казалось давным-давно обжитым и родным.
Маленькие царевичи выбирались из арб.
Слуги подводили им засёдланных коней.
Охрана окружала их и сопровождала, а они ехали между рядами шатров и палаток, будто по городским улицам, пока не выбирались куда-нибудь к пустынным холмам или выжженным безлюдным раввинам, пускали коней вскачь и наслаждались простором и привольем.