Тамерлан
Шрифт:
Один гость, приподнявшись над подушкой, спросил у лежавшего рядом старика:
— Не слышали, про мирзу Искандера он не спрашивал?
— Пока молчит.
— Мирза Искандер ещё не знает его!
— Знал бы, дождался бы: пил бы сейчас за здоровье правителя, беседовал бы. Правитель наш в дедушку!
— Как это понять — не дождался, не встретил; будто заяц от волка, шмыгнул, да и прочь. Видно, совесть не чиста?
— Что-нибудь таит на душе!
— Таит, а что?
— Посмотрим.
— Посмотрим: то ли заяц от волка, а может, волк от зайца!
— Как, как?
— Соскочил с дороги, да и притаился за бугорком. Ждёт, пока заяц ему бок подставит.
— Бывает и так.
— Бывает! Да только, гляжу я, правитель наш не из таких, чтоб бок подставить. А?
— Бог его знает. Да…
Мимо лежавших прохаживались другие гости, искали, где бы самим прилечь, прислушивались…
В большой зале зарокотал бубен, — сперва мелкими россыпями, вызывая плясуна.
Вышел поджарый плясун, длиннолицый, с узким лицом, будто сплющенным на висках, туго затянутый в короткий полосатый халат; пошёл плавно на лёгких ногах, поблескивая мягкими сапожками.
Бубен загудел глухо, томно.
Некоторые из гостей поднялись с одеял, вернулись в большую залу, собрались в дверях.
Мухаммед-Султан протянул руку, и ему подали нагретый над костром богатый бубен, сверкнувший перламутром и горячими искрами рубинов.
Все смолкли, когда пальцы царевича забились о гулкую кожу бубна.
Он хорошо играл.
Он играл с младенческих лет, странствуя среди воинов вслед за дедом. Играл на пирах и наедине, если на душе становилось тоскливо. Его учили старые бубнисты Самарканда, Азербайджана, Ирана.
Тонкие, длинные пальцы бились о бубен, и казалось, он выговаривает какие-то слова, кого-то умоляет, настаивает, уступает, смиряется. Вот, рокочет далёкая река. Конница идёт по степи. Надвигается враг или встречный ветер. Конница переходит на рысь. Враждебные силы сталкиваются, две силы. И вот одна глохнет, отходит, затихает; другая резво продолжает свой путь.
Восторг гостей рванулся в таком гуле восклицаний, что пламя светильников заметалось, будто весь свет выражал бурный восторг царевичу.
А он, одушевлённый возгласами хмелеющих гостей, снова поднял над головой бубен, и снова, будто уговаривая кого-то, то настаивая, то уступая, томно зарокотала тугая кожа.
И опять гости ободряли его жгучими возгласами.
Умолкнув, Мухаммед-Султан неожиданно заметил прижавшуюся к нему маленькую девочку. Он провёл усталой ладонью по её тёплой щеке, на минуту закрыл всё её маленькое розовое лицо своей узкой мягкой ладонью и строго сказал:
— А теперь иди спать. Иди, Уга-бика!
И она повиновалась, печально потупившись.
Вскоре и он встал и вышел. За ним ушли его жёны.
Над городом уже сгустилась глубокая осенняя ночь, но пир продолжался: звенели струны дутаров и голоса славных певцов, плакали свирели и рокотали бубны…
Но в небольшую комнату все эти звуки пира доносились глухо. Здесь Мухаммед-Султан остывал от песен и вина, привалившись к подушке. Будто лениво, будто с неохотой он подробно расспрашивал двоих простых, неприметных людей о мирзе Искандере, — как он тут жил, пока в городе никого из царевичей не было, что делал, с кем встречался, какие вёл разговоры, почему и как вдруг собрался к себе в Фергану, покинув Самарканд, когда весь город готовился встречать своего правителя.
Эти двое — Кары Азим и Анис Кеши — небогатые люди, чем-то завоевавшие доверие Тимура, давно, ещё при жизни Омар-Шейха, были приставлены служить мирзе Искандеру, ещё когда мирза Искандер не очень твёрдо умел ходить по земле.
И когда они рассказали царевичу всё, что знали и помнили, дополняя друг друга, он отпустил их:
— Спросите на конюшне коней попрытче. Да не чешитесь, а скачите всю ночь. Чтоб завтра к ночи его настичь. Не то он заметит, что вас при нём нет. Скажите ему: потому, мол, отстали, что коней пришлось сменять; кони, мол, захромали. Либо что другое придумайте.
— А уж мы ему доложились, господин. Отпросились поотстать, чтоб семьям нашим на зиму припас запасти.
— Плохо придумали. Коли будет помнить, что семьи ваши тут, верить вам перестанет. Что за слуга господину, если семья слуги в руках у другого господина. Скажите ему: запасы, мол, запасать раздумали; велели семьям в Фергану сбираться. Так верней будет.
— Так верней, господин, — истинные слова.
— А я и без ваших семей до вас доберусь, коли оплошаете. От меня вам некуда…
— Истинные слова, господин.
— То-то!
И обоим проведчикам послышался голос Тимура в твёрдом голосе Мухаммед-Султана.
Отпустив проведчиков, Мухаммед-Султан пошёл обратно к гостям. В тёмном переходе он наткнулся на десяток женщин, таившихся в этом закоулке и торопливо чем-то занимавшихся, звеня украшениями.
Правитель схватил двоих за руки:
— Вы что здесь?
Одна так сильно закашлялась от испуга, что отвалилась куда-то к стене, а другая, что-то отбросив, смело ответила:
— Нам сейчас плясать, господин. Ждём, когда позовут.
Её смелость не удивила его: прежде он не раз выказывал расположение к её красоте.
— Избаловалась!
— Нет, господин, — проголодалась.
— А твои подружки?
— От самого рассвета не присели. Ничего не ели весь день, к пиру готовились.
— Где ж теперь раздобыли?
Его снисходительные вопросы ободрили её, и она призналась:
— Своровали, когда рабы объедки от вас выносили. Больше сил не было. Едва на ногах стоим, а ещё плясать позовут.
— Так; косточки глодали?