Чтение онлайн

…Самый депрессивный город на свете встретил, как и положено, серым свинцом неба в висок, ядом невской водички в кровь, штормовым ветром, который сносил остатки кровли с Сашиной прохудившейся крыши. Вот куда надо ехать стреляться, вешаться, сводить счеты с жизнью каким-нибудь иным способом, вплоть до самого экзотического. Определенно, в этом городе доступны два варианта: похоронить свою тоску и выздороветь или похоронить себя.

Арсений стал склонять Сашу к первому варианту сразу, как только встретил ее в аэропорту.

Друг на фоне осеннего Петербурга смотрелся экстравагантно. Он и так от природы был смуглый, а в Индии загорел просто до неприличия, к тому же оделся Сеня в пику унылым серо-коричневым тонам, преобладающим в одежде петербуржцев, в яркие жизнерадостные цвета, с преобладанием оранжевого. Арсений вообще придерживается теории, что в каждый день недели нужно носить одежду определенного цвета. В этом имелся какой-то особенный смысл, непонятный для Саши и очевидный для Арсения. Кроме того, он считал, что так проще помнить дни недели.

Двухметровый, смугло-шоколадный, с ярким оранжевым шарфом вокруг шеи, Арсений подействовал на Сашу, словно нашатырный спирт. Ее будто вернули из глубокого обморока, и ей даже захотелось восстать «из глубокой печали».

В Петербурге Арсений остановился у друга-художника. Большая квартира на канале Грибоедова поражала запущенностью, чугунной ванной времен царя Гороха, стоявшей прямо посреди кухни, и восхитительным, усиленно-депрессивным видом из окон.

Сеня отпаивал Сашу имбирным чаем и рассказывал о своих приключениях.

Оказывается, он вернулся с Гоа, где пробыл пару месяцев, несколько дней назад, а в Петербург приехал, чтобы попрощаться с другом. Саша встревожилась:

— Почему попрощаться?

Сеня улыбнулся:

— Саня, можешь меня поздравить: я нашел место на земле, где мне хорошо и спокойно, где я понимаю, что спешить больше никуда не надо, потому что благодать здесь и сейчас, с тобой или перед тобой. Короче, мне так понравилось на Гоа, что я туда уезжаю. Насовсем.

— Сень, ты что? — тревожно воскликнула она.

Ничего себе, единственный друг и тот собирается свалить на другой конец земного шара, а ее оставить! Саша растерянно, сознавая очевидную глупость вопроса, спросила:

— А что же делать мне?

— Идти своим путем, — важно изрек Арсений, и Саше захотелось его убить.

Только она стала думать, что жизнь налаживается и друг спасет друга, как выяснилось, что он уезжает за благодатью, причем навсегда.

Но если человеку хорошо, и он светится от счастья, и весь такой шоколадно-радостный, не будет же она просить его переменить решение отказаться от счастья? Она, конечно, эгоистка, но не до такой степени.

— Когда уезжаешь?

— Послезавтра в Москву. Если хочешь, вернемся вместе, а потом я уеду. А теперь давай рассказывай, как ты, Саня. Что у тебя случилось?

Ее унылое повествование свелось к нытью и жалобе на полный жизненный кризис во всех смыслах. Честно выслушав ее стенания, Сеня высказал свое мнение, отличное от мнения Саши и большинства российских граждан.

— Фигня это все, Саня!

Она позволила себе усомниться:

— Так уж и фигня?

— Конечно! Кризис — это такая заморочка для всех, но в хорошем смысле! — серьезно заверил Сеня. — Оно даже к лучшему, что так случилось. Некоторым на пользу пойдет.

— На меня намекаешь?

— Нет. На девяносто девять процентов человечества.

— А ты, значит, удачно попал в тот самый один процент, которому кризис до лампочки?

— Именно.

Она выдохнула с искренним восхищением:

— Здорово! Ты, Сеня, наверное, уже просветленный. А мне до этого состояния еще переть и переть, жизни не хватит.

Он подлил ей имбирного чая:

— Дойдешь, куда ты денешься! Главное, в пути делать остановки, чтобы отдохнуть, посидеть на холме и перевести стрелки.

Вечером они пошли гулять по самому депрессивному городу. Сеня хихикал и говорил, что после солнца, моря и ашрамов Индии свинцовый Петербург выглядит, как сон или литература, одним словом, нечто выдуманное, не имеющее к реальности никакого отношения. На Фонтанке он снял свой великолепный оранжевый шарф и завязал Саше глаза.

— Сейчас, Саня, будет чудо!

Он куда-то вел ее, держа за руку. Наконец они пришли. Сеня снял шарф.

— Это Новый год, Саня! И детство!

Оказалось, что пришли они в знаменитый питерский клуб, где всегда встречают Новый год — каждую ночь.

В клубе было клево и по-настоящему весело. Они действительно встречали Новый год, и он был настоящим, как и елочные игрушки, которые оказались не фальшивыми и радовали глаз. И Снегурка была не фальшивая, и Дед Мороз, и множество пьяных, абсолютно счастливых людей, которых вдруг — вот роскошный подарок! — на время вернули в детство. Саша с Сеней напились, надели заячьи уши и скакали под елкой, как подорванные. И было им хорошо.

Потом они взяли такси и долго катались по улицам. В машине они на пару пели про мишек. Вообще этой песне Сашу научил именно Сеня, открыл для нее эту песню, можно сказать, подарил. Таксист, хмурый бородатый дядька, даже расчувствовался и сказал, что поют они здорово, с душой и надрывом, хотя почему они постоянно поздравляют друг друга с Новым годом, он не понял.

Устав петь, желать счастливого Нового года и изображать бой кремлевских курантов, Саша и Сеня затихли. Пьяная, совершенно ошалевшая от счастья Саша смотрела на проносящиеся за окнами картинки города, пока не заснула.

Утро, когда они поехали в аэропорт, было хмурым и серым. Сашин лифт неуклонно ехал вниз. Она даже пожаловалась Сене на то, что в последнее время совершенно разбалансирована.

— Как будто я — сломанный лифт. Езжу туда-сюда. То вроде настроение улучшается, тонус прибавляется, и лифт идет вверх, то я снова на нуле, еду вниз. При этом мою кнопку может нажать кто угодно. Вот когда мы позавчера скакали под елкой, нацепив заячьи уши, мой лифт находился на верхнем этаже высотки, а сейчас валяется где-то в подвале.