Чтение онлайн

Задняя часть дома выходит в сад, один из немногих, сохранившихся в Париже.

Прекрасным апрельским днем я стояла в маленьком салоне, глядя на этот сад. Садовник включил старинные фонтаны, все пять; они располагаются в разных местах, и я вижу их все оттуда, где стою.

Струи воды взлетают вверх, к солнцу, и опять я думаю, как хорошо сделал Эдуард, когда много лет назад устроил эти фонтаны. В ярком свете дня они кажутся такими прохладными, освежающими, и когда я в саду, звук падающей воды слышен везде, куда бы я ни пошла.

В остальном Эдуард сохранил простоту, присущую этому саду. Зеленые лужайки окаймлены широкими бордюрами из многолетних растений, цветущих неяркими цветами, и весь сад окружен высокими деревьями, растущими вдоль каменной ограды.

Деревья очень старые, посадил их еще дед Эдуарда в 1850 году. В основном это каштаны. В жаркие летние дни и душные вечера их широкий полог магнит своей прохладой.

Эдуард украшал сад, зная, как много это значит для меня. Я очень любила сидеть под каштанами с книгой. Читала я ненасытно, и Эдуард поощрял любовь к чтению, которая появилась у меня еще в детстве. Но в те мрачные годы книг у меня не было, не было и времени для чтения. Со мной обращались очень сурово, лишив меня и возможности уединяться, и многого другого.

Сегодня у меня нет времени ни для чтения, ни для прогулки. Я должна сделать одно дело; я должна сделать его хорошо, чтобы защитить то, что мне дорого.

Отвернувшись от окна, я вернулась в комнату. Маленький салон был убран в самых блеклых тонах размытого зеленого цвета; на полу – замечательный обюссоновский ковер, а французская мебель XVIII века расставлена так, чтобы образовались уютные уголки.

По обе стороны камина над консольными столиками висят большие зеркала в позолоченных рамах; проходя по комнате, я заметила в одном из них свое отражение.

Я остановилась и всмотрелась.

Чтобы оценить увиденное.

На мне был строгий костюм из темно-синей шерсти и белая шелковая блузка. На шее – жемчужная нитка, и жемчужные клипсы сияют в ушах. Других драгоценностей, кроме золотого обручального кольца и часов, на мне нет.

Вид довольно строгий и деловой; именно так я и хотела выглядеть.

Удовлетворенная, я одобрительно кивнула.

В дверь легко постучали, и тут же вошел Юбер. Склонив голову, он произнес:

– Графиня?

– Да, Юбер, что там?

– Вы хотите пить чай здесь, мадам? Или в большом салоне?

– Лучше здесь. Спасибо, Юбер.

Он еще раз кивнул и исчез так же быстро, как появился, бесшумно скользя по паркету. Эдуард нанял его двадцать пять лет тому назад в качестве младшего слуги, и он по-прежнему работает в нашем доме. Но теперь он – старший лакей и ведает всем моим хозяйством.

Я села в кресло с прямой спинкой и стала ждать свою гостью, которая должна появиться с минуты на минуту. Я сидела и думала, что мне делать с миной замедленного действия. Не знаю. Впрочем, там будет видно.

Тут я услышала шаги по мраморному полу вестибюля, и через мгновение Юбер открыл дверь.

Я встала.

– Мадам, ваша гостья. – Он провел ее в салон и добавил: – Мадам Трент, разрешите представить вас графине де Гренай.

Шагнув вперед, я изобразила на лице вежливую улыбку и протянула руку.

– Добрый день, очень рада познакомиться, мадам Трент.

Молодая женщина улыбнулась и крепко пожала мне руку.

– А я очень рада познакомиться с вами, графиня. Так мило с вашей стороны согласиться принять меня.

Я кивнула, высвободила руку и указала на кресло около французской двери в сад.

– не расположиться ли нам здесь? Юбер сейчас подаст чай, но пока мы можем поговорить.

– Благодарю, – сказала Вивьен Трент и пошла следом за мной.

Она села на диванчик. Я – на то кресло с прямой спинкой, которое предпочитаю всем остальным.

– Мне позвонили из института Пастера, – начала я, – и сказали, что вы хотите побеседовать со мной о моей дочери Ариэль. Что-то, связанное со статьей, которую вы пишете о покойном Себастьяне Локе.

– Да, это так, графиня. Я пишу очерк для «Санди Таймз», английской газеты. Я назвала свой очерк «Последний великий филантроп», речь в нем пойдет о самой сути этого человека. Я рассказываю о его достижениях, о его сочувствии и щедрости к бедным и страдающим людям всего мира. Очерк будет носить, несомненно, позитивный характер. Оптимистический.

– Понимаю, – кивнула я. – Но, однако, я не уверена, что могу вам помочь. Моей дочери нет в Париже, а господина Лока я не знала.

– Но ваша дочь знала его, графиня. Не так ли?

Я заколебалась, но все же кивнула:

– Да, знала.

– Мне бы хотелось поговорить с ней, узнать, каковы ее впечатления от человека, который творил чудеса по всему земному шару.

– Полагаю, что сейчас с ней встретиться нельзя. Говоря по правде я в том уверена.

Вивьен Трент была заметно огорчена: она наклонилась вперед с несколько упрямым видом, как мне показалось, и сказала:

– Я буду с вами предельно откровенна, графиня. Я не только журналист, пишущий о Себастьяне Локе, но я еще и член семьи Локов.

Я молча кивнула.

Госпожа Трент сказала:

– Могу ли я объясниться?

– Конечно, прошу вас.

– Я знала Себастьяна с двенадцати лет. Моя мать была с ним в связи в течение шести лет. Когда она умерла, мне было восемнадцать, и он стал моим опекуном. Он послал меня в колледж и вообще принимал во мне участие. Мы поженились, когда мне было двадцать два, а ему – сорок два года. Мы прожили вместе пять лет и после развода остались друзьями. Развелись мы по обоюдному согласию. – Она замолчала и пристально посмотрела на меня.