Та-Ро
Шрифт:
– Говори или шею сверну.
Спокойно велел Даниил.
– Не-не-нет!
– Говори. Я все знаю. А князь нет.
Онисим выл, захлебываясь слезами, глотая снег, отплевываясь. Там, где не было свидетелей, в слепящей синеве, таяла, захлестнутая фиолетовой нитью, дымилась и исчезала, сворачиваясь внутрь себя черная воронка. С тихим хлопком она исчезла. Силы оставили купеческого сына. Он дернулся, жалобно заскулил. Перекошенное лицо казалось безобразным.
– Говори. Если хочешь жить.
Он был упрямым, этот парень. Но пальцы Даниила, причиняли совершенно непереносимую боль, а воля давила, вынуждая подчиниться. Есть особые приемы. И правильно заданный, правильным тоном в правильное время вопрос - редко остается без ответа. К тому же, не чинясь, Даниил взломал сопротивление Онисима хорошим ментальным пинком.
– Виноват. Мой боярин виноват. Ты прав. Ты. Доволен?
– Нет.
– Что тебе еще?
По огромной спине пробегала дрожь. Голос больше не напоминал рев обезумевшего медведя. В нем прорезались плаксивые нотки. Просто удивительно, но в каждом подонке дремлет этакое зареванное ни в чем не виноватое чадо. Обиженное, несчастное, жадное до удовольствий и панически не выносящее СВОЕЙ боли.
– Хочешь жить - говори.
– Это все боярин. Это все он проклятый. Он.
– Дальше. Что он?
– Ему платили свеи... Я не виноват. Свейское золото. Измена.
Извернувшись, Онисим снизу покосился на окаменевшее лицо князя.
– Измена. Твоего отца... отравили. Я все расскажу. Все!
В толпе охнули. Карп Петрович затравленно огрызнулся.
– С ума сошел! Что несешь?! Что ты несешь?!
Даниил с удовольствием увидел шустро повинующихся командам воеводы дружинников, берущих боярина и его людей в кольцо. Князь встал.
– Вы все слышали, люди. Наговор это или правда... мы узнаем. Я узнаю.
Отчетливо проступили желваки на скулах. Даниил мимолетно подумал, что мальчик крут, и не стоит завидовать участи боярина. Прежде, чем отпустить Онисима, победитель быстро прижал точку на бычьей шее. Потерявший сознание богатырь притих. Даниил, как положено, поклонился князю.
– Вы все слышали. На Степане нет вины.
Вышел из круга. Сейчас ЕМУ хотелось отдохнуть, но пришлось выдержать жесткий разговор с молодым правителем. Почему заподозрил, да как? Не поведаешь же правду - мысли прочел.
– Прости, князь. Я сказал тебе то, что мог сказать.
– Степь всегда воевала и с нами, и со свеями. Кто прислал тебя?
– Никто. Я сам по себе.
Мудрый воевода бросился на выручку. Сверкнул льдистыми глазами из-под мохнатых бровей.
– То, что мы узнали очень важно. Парень нам помог.
Фамильярно, успокаивающим жестом положил ладони на плечи князя.
– По рождению он ровня тебе. Ну?
– Ладно. Пусть идет. Позже поговорим.
Владимир торопился поспрашивать Карпа Петровича об обстоятельствах смерти отца. Кивнул, если и не как равному, то как боярину точно. Резко развернулся, пошел прочь. По бокам доверенные дружинники, рослые, молчаливые. Воевода заговорил быстро и сухо.
– Держи свои перстни, Данила. Эх, кабы знать!!! Маловато серебра я на тебя поставил, пожадничал старый дурень. Теперь вали отсюда. Сейчас велю, чтобы тебя пропустили через южные ворота. Ни к чему тебе лезть в эту кашу. Ну и заварил. Ну и натворил дел. Бояре за своего горло рвать готовы. Держатся друг за дружку. Деньги у них, много денег. А мой... крестник начнет немедля разбираться. Полезет без штанов в осиное гнездо. Тьфу. Не вовремя как. Дали бы годок еще укрепиться князю.
– Помогай ему, Сила Куприяныч.
– Да уж. Спасибо за совет.
– Не за что.
Ответил Даниил, возвращая все, кроме одного, перстни на законное место. На его пальцах они точно ожили, заиграли ярко. Сила Куприяныч покачал головой, вздохнул. Пробурчал неожиданно.
– А за Онисима считай меня должником. Проси чего хочешь. Живо.
– Князь, я чаю, попрет Степана из дружины?
– Провидец безбородый!
Но по тому, как воевода отвел глаза в сторону, Даниил понял, что не ошибся.
– Передай ему от меня перстень. На счастье. Скажи, что он поет лучше всех. Что я его никогда не забуду. Если сможешь, воевода, защити моего друга. Не дай сожрать. Это и будет моя просьба. Исполнишь?
Сила Куприяныч промычал невразумительное подтверждение, покряхтел, вдруг добавил внятно, точно в голову к счастью пришла удачная мыслишка и он ее вслух обмозговывал.
– Чего уж там. Тесть у него, кстати, Василий Андреич, купец не из последних. Хоть они и не ладят. Потолкую со стариком. Меня он послушает. Ну, иди. Что глазищи таращишь?! Слово тебе даю. Пригляжу за Степаном. Подожди.
– То вали, то постой. Ты уж определись, Сила Куприяныч!
ОН еще продолжал что-то беспечно и легко говорить, а седой воин, притянул к себе, прижал к выпуклой мощной груди. Вздохнул.
– Сделал ты мне подарочек сегодня. Век помнить буду! Уляжется буря, сможешь вернуться, приму в своем доме, как родного! Как свою кровь! Понял ли? В том тебе мое слово.
Даниил с трудом мог поверить в происходящее. Не самый сентиментальный человек на свете, а сдерживает слезы, целует чужеземца в висок, точно сына.
– Иди с Богом.
Даниил уехал из Моски в тот же вечер.
– Ну, попарь меня, Степан. Потешь.
Он вошел боком, немного стесняясь странного гостя. Отца ослушаться не решился. Раскормленная копия забытого друга. В его деде, в том молодом, которого знал Даниил, не было ни капли лишнего веса. Но внук часами не прыгал с тяжелым мечом, исполняя зверски трудное воинское правило. Сытно и много ел. Ни один шрам не портил свежей гладкой кожи.
– Ты один у отца?
– Пятеро нас. Четыре сестры и я, последыш.
Пухлые губы растянулись в широкой улыбке. Любимец семьи. Балованное долгожданное чадо.
– По стопам родительским пойдешь?
– Надо. Но не охота. Мне бы в купцы, как дед мой.
– А он купец у тебя? Не воин?
– В молодых годах дружинником был, послужил князю Владимиру. После в купцы пошел, тесть его, мой прадед помог, гильдию в Моске основали. Новую. Дед придумал чай возить. Не пили мы до этого степных напитков. Слова такого никто не знал - чай. А теперь и жизнь не в жизнь без него. Эх, и дед у меня был!