Шрифт:
— Совсем закрыли? — спросил Т.
— Угу.
— А как же кредит?
Ариэль прищурился на Т.
— Знаете, граф, — сказал он, — я вам даже описать не могу, до какого мне это фиолетового барабана.
Т. ощутил тревогу.
— И что теперь будет?
— С вами или со мной? — спросил Ариэль.
— С вами, — вежливо ответил Т.
— Уйду от Сулеймана. Только не голимый, как они думают, а со всеми наработками. И все продам по второму разу.
— Куда уйдете?
— Есть место. Одна серьезная структура под полковником Уркинсом набирает команду на новый проект. Иронический ретро-шутер на движке «source», выйдет в версиях для писи и иксбокса. Консольный вариант пойдет в комплекте со специально написанной книгой, типа как коллекционный «Warcraft», если вам это что-нибудь говорит. Называется проект «Петербург Достоевского» или «Окно в Европу», еще окончательно не решили. «Окно в Европу», по-моему, хуже. Все будут думать, что про Украину и разборки с газом. Но идеологически проект очень значимый, поэтому бабло нашли несмотря на кризис. Нефтянка пока дает.
— А в чем значимость? — спросил Т., решив ориентироваться по огонькам немногих понятных слов и смыслов.
— Это типа наш ответ Чемберлену. Пиндосы выпустили шутер для иксбокса, называется «Петропавел». Про то, как четыре американских моряка — негр, еврей, грузин и китаец — спасают мир от двухголового русского императора, которого гуннская принцесса Анастасия родила от Распутина. И мы хотим нанести ответный удар. Но сложность в том, что удар нанести тут мало, надо еще, чтобы пиндосы его купили. Поэтому будем делать два варианта — внутренний и экспортный. Разница минимальная — просто вектор реверсируем. Во внутреннем варианте всякая мразь будет лезть из Европы в Петербург Достоевского, а в экспортном — из Петербурга Достоевского в Европу.
— А почему «Петербург Достоевского»? — спросил Т. — Что это у вас, то Толстой, то Достоевский?
— Ревнуете? — усмехнулся Ариэль. — Напрасно. Главная культурная технология двадцать первого века, чтобы вы знали, это коммерческое освоение чужой могилы. Трупоотсос у нас самый уважаемый жанр, потому что прямой аналог нефтедобычи. Раньше думали, одни чекисты от динозавров наследство получили. А потом культурная общественность тоже нашла, куда трубу впендюрить. Так что сейчас всех покойничков впрягли. Даже убиенный император пашет, как ваша белая лошадь на холме. И лучше не думать, на кого. Чем Достоевский-то лучше? Тем более, что это такой же Достоевский, как вы Толстой.
— Спасибо, — буркнул Т.
— Проект коммерческий, — продолжал Ариэль, — поэтому Федор Михайлович будет у нас не рефлексирующий мечтатель и слабак, а боец. Такой доверчивый титан, нордический бородатый рубака, зачитывающийся в свободное время Конфуцием...
— Но почему именно Достоевский? Почему, скажем, не Тургенев?
— Вот прицепились. Ну хорошо, скажу. У ФСБ есть инсайд, что в следующем году телеведущая Опра Уинфри порекомендует американским женщинам прочесть роман «Братья Карамазовы». Тогда экспортный «Петербург Достоевского» автоматом попадает в сопутствующие товары второго эшелона, а это поднимает продажи минимум в пять раз. Если выйти одновременно на иксбоксе и писи, бабла можно снять немерено.
— Отчего вам так важно на Запад продать?
— Иначе денег не отбить. У нас любую игру украдут, и все. А вложения в этом бизнесе намного серьезней, чем в литературе. Прикиньте, книгу максимум десять человек пишет, а после игры одни титры пять минут по экрану идут, и всем платить надо.
— А почему именно Петербург?
— Чтобы заодно силовой башне отлизать. Вы что, весь Северный Альянс оттуда. Под это и денег больше дадут.
— Там и нибелунги в доле? — осторожно предположил Т. — Раз Северный Альянс?
— Нибелунги тут вообще ни при чем, — сказал Ариэль сухо. — Максимум, что они могут — это узбеков на рынке шугануть. А Северный Альянс, чтоб вы знали, ни с кем в доле не работает. Они всех под себя кладут.
— Все равно не понимаю, — сказал Т. — Вы говорите, Петербург выбрали для того, чтобы силовой башне отлизать. Но вы же теперь под либеральной будете?
— Да.
— А зачем либеральная башня хочет отлизать силовой, если они воюют?
— Византия, батенька, — ответил Ариэль. — Это не головой постигается, а только неравнодушным сердцем. Или на худой конец опытной жопой, простите за безобразный каламбур. Все равно не поймете. Да и зачем вам?
— То есть как зачем? Ведь именно из-за этого и происходит все неустройство в моей судьбе.
— Можете не волноваться. Неустройство скоро кончится.
— Чем же именно?
— А ничем. Просто кончится.
— В каком смысле?
Ариэль улыбнулся.
— Это вы уж сам решайте, в каком. Я шутером заниматься буду, Гришу на трех проектах ждут, а Митенька вообще вверх пошел ракетой, никто не думал даже. У него теперь миллионный контракт на телевидении — сериал «Старуха Изергиль». Это про одну старую путану, которая научилась делать выводы о человеке по минету — типа как цыганка по ладони. Ее в каждой серии менты вызывают — пососать у трупа, чтобы помочь следственной бригаде. Только сосет она за занавеской, чтоб из прайм-тайм не вылететь — один силуэт виден... Вот только не надо так на меня глядеть, граф, не надо. Понимаю, не нравится. Так ведь и мне не особо симпатично. Но кто вас теперь создавать станет? Некому больше. Совсем.
— Так что произойдет после нашего разговора?
— Ничего не произойдет, я ведь сказал.
— Это как?
— Вот и узнаете, — отозвался Ариэль.
Несколько секунд прошли в тишине. Ариэль, видимо, смягчился.
— Вообще-то, — сказал он, — дедушка говорил одну вещь на этот счет. Но я не уверен, что она к вам относится.
— Валяйте.
— Он говорил, что никакой смерти в сущности нет. Все, что происходит — это исчезновение одной из сценических площадок, где двадцать два могущества играют свои роли. Но те же силы продолжают участвовать в миллиардах других спектаклей. Поэтому ничего трагического не случается.
— Вы только забыли спросить, что по этому поводу думает сама площадка, — сказал Т. — Та, которая исчезает.
— Что бы она ни думала и как бы ни страдала, все это за нее будут делать могущества. Кроме них некому. И потом, площадка исчезает не сразу. Некоторое время сохраняется нечто... Некая... Что-то вроде следа в мокром песке. Или отпечатка света на сетчатке глаза.
— Чьего глаза?
— Затрудняюсь с ответом, граф. Впрочем, это ведь просто сравнение. Скажем так, сохраняется остаточное мерцание, мысленный туман. Некая инерция индивидуального существования. Продолжается она недолго, но дедушка говорил, что это чудесное и волшебное время. Именно тогда человек может выполнить свое самое заветное желание. Любое.
— Неужели совсем любое?
— Да. Оно может быть каким угодно именно потому, что исчезают ограничения, существующие при жизни. Когда у вас есть тело, реальность одна на всех. А когда тела у вас нет, ваша личная вселенная никому не будет мешать. Про нее никто даже не узнает. Ум напоследок может устремиться куда угодно.
— Звучит, конечно, интересно, — сказал Т. — Но ведь ваш дедушка говорил о настоящих людях.
— Верно. Что происходит с героем, которого перестает придумывать бригада авторов, я не знаю. Возможно, на вас распространяется сокращенная аналогия... Хотя у вас ведь и желаний никаких нет, пока мы с Митенькой не придумаем. Да, загадка...