Шрифт:
Один из чернецов склонился над трупом Кнопфа и, задевая его за пиджак свесившимся крестом, обыскал. Найдя кошелек, он вытащил из него деньги и проворно спрятал под рясу. Остальные монахи принялись обшаривать других мертвецов — они действовали умело и осторожно, стараясь не испачкаться в крови.
— Что вы со мной сделаете? — спросил Т. — Убьете?
— Как вам такое пришло в голову, — оскорбился Варсонофий. — Разве я на это способен? Вас убьет Пересвет.
Он кивнул на одного из чернецов, здоровенного детину с бесцветными глазами и аккуратно остриженной бородкой.
Пересвет ухмыльнулся и снял с плеча маузеровскую винтовку. Наведя ее на Т., он тщательно прицелился ему в голову, а потом вдруг отвел ствол в сторону кирпичного барака.
На его полуразрушенной стене сидел крохотный рыжий котенок. Посмотрев на людей, он жалобно мяукнул и пошел прочь по заросшим мхом кирпичам, нервно подняв хвост — будто чувствуя, что эта встреча не сулит ему ничего хорошего.
Пересвет выстрелил, и котенок мгновенно исчез из виду — с такой силой его отшвырнула пуля.
Чернецы захохотали. Варсонофий тоже осклабился.
— Пересвет надпиливает пули крестом, — сказал он. — Для очищения от скверны. Особенно хорошо для борьбы с плотью. Пуля не просто пробивает ее, а вырывает изрядный кусок, так что за один выстрел можно побороть довольно большой объем.
— Что вам от меня нужно? — спросил Т.
— Как и всем лицам нашей профессии, — ответил Варсонофий, — только одно: ваша бессмертная душа!
Чернецы заржали, как упряжка вороных.
Т. поднял глаза в небо. Оно было низким и серым, но никакого величия или покоя в нем не читалось — по нему плыли невыразительные облака, близкие и холодные, напоминающие об осенних огородах, неурожае и скорбной вековой нищете. Желания продолжать борьбу не было («да и с кем, — подумал Т., — за что?»). В сердце осталась только огромная усталость.
«Я ищу свободы и покоя! Я б хотел забыться и заснуть!»
Слова Лермонтова, всегда звучавшие для Т. странным диссонансом, вдруг обрели смысл, распавшись на пары.
«Конечно. Покой — это сон. А свобода... Свобода в забвении! Забыть все-все, и даже саму мысль о забвении. Вот это и есть она...»
Пересвет, однако, не спешил стрелять.
Происходило что-то странное — чернецы словно готовились к представлению. Сначала они вынули из сумки с крестом два круглых шелковых веера и прикрепили их к длинным ручкам, из-за чего вееры стали похожи на огромные мухобойки. На шелке был начертан странный знак, похожий на витую букву «М», пересеченную дугой окружности. Подняв вееры, чернецы принялись плавно махать ими в сторону Т., как бы посылая на него некие влияния и волны: это, наверно, выглядело бы смешно, если бы не трупы вокруг.
Два других чернеца тем временем достали из той же сумки стеклянно зазвеневшую сеть, развернули ее и двинулись на Т. Сеть была ветхая, темно-серого цвета; звенела она потому, что к ее ячейкам были привязаны кристаллы кварца, красивые и очень острые на вид. Т. вспомнил, что уже видел такую сеть на корабле княгини Таракановой — рядом с мертвыми монахами в трюме.
Чернецы избегали глядеть Т. в глаза — они смотрели себе под ноги и шли с таким видом, будто прочесывают озеро в поисках рыбешки.
Т. презрительно отвернулся от них и сунул руки в карманы.
Его расчет был точным: если бы он просто полез в карман, Пересвет, скорее всего, выстрелил бы. Но после того, как он повернул к убийцам беззащитную спину, монах не увидел в этом движении угрозы.
— Граф! — позвал Варсонофий. — Чего это вы? Как говорят попы и фотографы, сейчас вылетит птичка, хе-хе! Не пропустите!
Не обращая внимания на кривляния Варсонофия, Т. охватил ладонью холодный конус бомбы и оглядел поле боя, словно силясь вспомнить что-то важное.
Кнопф лежал на спине и глядел открытыми глазами в вечереющее небо. Неподалеку темнел труп лошади с маслено блестящими дырами в животе. Два сыщика в темных от крови пиджаках лежали у побитых картечью кустов на краю дороги. Где-то вдалеке вновь страшно завыл слепой цыган.
Т. поднял лицо к небу. Прямо над ним в тучах был узкий просвет.
Т. большим пальцем раздавил капсюль и повернулся к чернецам. Глаза Пересвета сузились — он повел стволом, но, прежде чем он нажал на курок, Т. подкинул бомбу над головой и всем корпусом завалился назад.
Выстрел и слившийся с ним взрыв раздались, когда он уже падал на землю. Он не увидел вспышки. Боли не было, просто в глазах померк свет. Ему показалось, что он падает в яму с источающим жар дном. Странным было то, что сначала она казалась неглубокой, но чем дольше он падал, тем ниже опускалось дно. Никакая пропасть не могла быть так глубока.
Затем навстречу ему подул ветер. Постепенно он делался все сильнее, и скоро падение начало замедляться, пока не остановилось совсем.
XII
Реальность состояла из двух противоположных сил.
Первой был ветер, ровный и неизменный. Он старался подхватить Т. и унести вверх. В нем была прохлада, и он вселял надежду.
Другой силой была тяжесть, похожая на усталое согласие чего-то огромного и древнего с самим собой. Она была горячей и обессиливающей, и тянула Т. вниз.
В точке, где находился Т., обе силы уравновешивали друг друга с аптекарской точностью.
Сначала осознание этой странной полярности и было единственной мыслью. Потом на нее стали накладываться другие. Мыслей становилось все больше, и вскоре они перестали быть заметными — вернее, то, что замечало их, исчезло под их потоком и стало незаметным само.
«Это, конечно, не физический ветер и тяжесть, потому что у меня нет тела. У меня, собственно, нет вообще никакой оболочки. Нет даже имени, самого тонкого тела из всех возможных. Имена, которые я носил — не мои, теперь это очевидно. Во мне вообще нет ничего такого, чему можно дать имя. Но кто сейчас об этом думает?»
Ответа не было.
«И ветер, и тяжесть, несомненно, реальны, потому что я их чувствую. Значит, к чему-то эти силы приложены. Допустим, это и есть я, граф Т... Вроде логично. Но откуда берутся эти ветер и тяжесть? Могу я увидеть их источник?»