Чтение онлайн

— Да пошел ты ко всем чертям, ненормальный! Только спать не даешь со своими выдумками!

— Я вижу! — стонал Равальяк. — Я горю в огне! Верьте мне: мы с вами в аду!

Взбешенный монах, поднялся, взял Равальяка за руку, подвел прямо к тому месту, где бушевал огонь, и хмуро сказал:

— Ну что, видишь теперь, что тут просто стена?

— Нет! — вскричал Равальяк. — Тут пламя! Я вижу бездонную пропасть, страшную огненную бездну!

Так оно и было: стена и вправду давно пропала. На месте ее теперь был ров — необычайно глубокий, длиной во всю комнату, а шириной — в целый туаз. На дне же рва жарко горел костер; все это вместе и впрямь создавало впечатление огненной бездны.

Но монах, пожав плечами, проворчал:

— Надоел ты мне, Равальяк! Шел бы лучше спать. Не забывай: тебе завтра в дорогу, да притом долгую.

Равальяк, отпрянув к самой двери, в ужасе глядел на огненный ров. Тут комнату сотряс страшный громовой удар. Равальяк так и подскочил:

— Слышите?

— Что я могу слышать, когда нет ничего. Все это твое дурацкое воображение. Вот что я тебе скажу: не хочешь спать — дело твое, только от меня отстань. Поедем мы с тобой вместе, как и договорились, но перед дорогой мне нужно выспаться.

И давая понять, что разговор окончен, монах опять улегся на кушетку и с головой накрылся плащом.

В тот же миг какие-то голоса — отдаленные, но очень ясные — закричали:

— Жан-Франсуа! Жан-Франсуа! Где ты?

— Здесь! — пролепетал несчастный, вне себя от ужаса.

— Гляди, Жан-Франсуа! Внемли! Вот что ждет тебя за робость, за страх покарать тирана! Ты будешь наш, пойдешь туда, где мы!

И вот во рву, прямо посреди красных, зеленых, лиловых языков пламени Равальяку явились некие существа в уродливых личинах. Они скакали, корчились, стонали, извивались в судорогах страдания… Он никак не мог отвести глаз от этого ужасного кошмара, а все эти существа зловеще хохотали, с угрозой тянули к нему когтистые лапы и кричали:

— Ты наш! Ты наш! Иди к нам!

Но вдруг в один миг все мгновенно пропало, словно сметенное чьим-то могучим дыханием. Осталась лишь одна женщина — молодая, красивая, с кротким, невыразимо печальным лицом. Она стала посреди рва, устремила на Равальяка взор, исполненный ни с чем не сравнимого отчаяния, и тихим скорбным голосом обратилась к нему:

— Посмотри на меня, Жан-Франсуа! Я — мать Бертиль… Той самой Бертиль, из-за которой ты не смеешь поразить еретика, клятвопреступника, богохульника, ибо он ее отец. О ты, трижды безумец! Я осуждена на вечные муки — и все из-за него! Он обесчестил меня, он стал отцом моего дитяти благодаря страшнейшему, гнуснейшему преступлению, ибо он взял меня силой! Разве отец он ей после этого? А я здесь оттого, что по вине проклятого злодея убила себя! Ты понял, Жан-Франсуа?..

Осужденная грешница замолчала, словно ожидая ответа, а потом продолжала со слезами на глазах:

— Нет, его нельзя считать отцом, и дочь моя сама им гнушается! Я надеялась, Жан-Франсуа: ты отомстишь за меня, за всех нас, это облегчило бы наши муки. Но ты трус, ты робеешь, ты хочешь отступить! Проклинаю тебя! Все мы, жертвы его, тебя проклинаем! А ты за трусость свою будешь с нами!

И тогда Равальяк вскричал — громко, отчаянно, бия себя в грудь:

— Я убью его! Клянусь Богом и Мадонной, я не знал ничего! Но раз он злодей, а не отец ее — он погиб!

Тотчас раздался глухой рокот, и адское наваждение исчезло: яркий свет потух, костер погас, стена встала на место, а через окошко над дверью вновь пробился тусклый лучик.

Равальяк, стоя посреди комнаты, думал: не сон ли то был? Но страшная духота, но раскаленная стена (он ее нарочно потрогал) доказывали, что чувства не обманули его. И то сказать: он не спал, он ходил по комнате, ясно видел спящего монаха… И тут, словно желая доказать Равальяку, что все это не сон, Парфе Гулар заговорил — уже не так сердито:

— Ну что, кончились твои фантазии? Ляжешь ты спать наконец?

— Нет, брат, — коротко отвечал Равальяк. — Я еще помолюсь.

— Ну молись, только не ори так! Бог ведь не глухой.

Равальяк, не отвечая, вновь прееклонил колени и стал молитьс еще усерднее прежнего.

Жара мало-помалу спала; по комнате разливалась приятная прохлада. Откуда-то поплыл запах благовоний. Ужас и отчаяние оставили распростертого на полу Равальяка, уступив место надежде.

Вдруг до его слуха донеслись звуки небесной музыки — отдаленные, таинственные… В восторге он поднял голову. Вокруг него опять царила тьма, и Равальяк опять содрогнулся, но на сей раз в предвкушении сладкого блаженства.

Стена внезапно вновь исчезла, а комната осветилась нежно-дымчатым светом. Сложив молитвенно руки, Жан-Франсуа подошел поближе. Вновь перед ним была глубочайшая таинственная бездна, но вместо пылающего костра там цвели цветы — он никогда таких не видал — и наполняли воздух пьянящим ароматом.

Равальяк поднял глаза — и ослепленный, завороженный рухнул на колени; все лицо его осветилось, преобразилось от великой радости.

Далеко, очень далеко, но ясно видимый восседал на золотом престоле сам Всевышний — точно такой, как его изображают в служебниках и на картинках в церкви. Возле него стоял другой престол, праздный, а вокруг с пением кружились ангелы нездешней красоты. Тихо звучали арфы, скрипки, органы…

Длинные шелковые одежды ангелов развевались на лету; над головами у них сияли золотые нимбы, и на всех нимбах были написаны имена: святой Клеман — этого почитали больше прочих, — святой Жан Шастель и далее все, кто покушался на жизнь короля. Всех их было семнадцать, а вместе с Жаком Клеманом — восемнадцать.

Гимн, который они пели, прославлял святых мучеников, стремившихся убить еретика и тирана и отдавших жизнь за спасение народа.

Хор смолк — и заговорил сам Всевышний:

— Иди, Жан-Франсуа, сверши святое дело! Место с избранными уготовано тебе!

Он указал на праздное место одесную Себя.

— Господи! Исполню волю Твою! — воскликнул в экстазе Равальяк и рухнул навзничь без чувств, сраженный непереносимой радостью — а может быть, усыпленный сладким коварным запахом цветов, который он жадно, полной грудью вдыхал.

Он несколько минут лежал без сознания, а когда очнулся — увидел, что находится на том же точно месте, где упал, возле самой стены (она вернулась на место). Равальяк обвел комнату ищущим взглядом — и лицо его горестно исказилось: вокруг было то же нищее убранство, освещенное тусклым светом из коридора, — и никакой перемены!