Чтение онлайн

— У-у-ст-яя. Э-э-к-к… во-о-ды…

Устя побежала за водой. Возвращаясь, услыхала крики.

«С кем это отец дерется?» — на ходу подумала Устя.

На штабели горбылей, в рваных отрепьях, извиваясь, в синяках и кровоподтеках, визжал Итко. Устя поставила на чурбашку ковшик и плечом оттолкнула отца от горбылей. Итко перевернулся набок и выхаркнул сгусток крови: свежие желтые горбыли, пахнувшие смолью, быстро всосали алые пятна.

Отец оттолкнул ковшик ото рта:

— Отпусти Устька, я е-в-в-о!..

— Садись, садись, пей!..

Отец уселся на чурку и жадно стал глотать воду. Устя оглядывалась на стонущего Итко.

— У этого рубаха не канифасная… Мать, поди, тоже есть?..

Глаза Усти забегали по двору.

«Его за деревню поведут аль в Катунь?..»

Глаза наскочили на самодельную из ножа пику, оставленную у телеги. Отец жадно пил, запрокинув ковшик. Итко стонал. Стон резал Устю: она схватила пику и сунула острием к горбылям.

Устя не видела, как из-под заплывших синяков сверкнули сквозь слезы черные, узкой монгольской прорези, глаза.

Когда наступила темнота, Итко подполз к рогатине. Кони нерасседланные стояли у привязи. Итко перевернулся через тын, нащупал повод чубарой, с другой лошади перекинул сумы с припасами и оторвал от седла привязанное ружье.

За полем Березовки вьются в горы тропы, тропинки, приветливо шумит родная чернь. Каждому дереву радуется Итко. По ночам звенят копыта чубарой. Днями Итко забирается в густые заросли кустарников. Даже ночью объезжает деревни. По горно-лесным тропам едет на север, путь узнает по склонам: северные — голые, южные — сочные, в травах. Для чубарой везде сочные травы, а для Итко густое жирное кобылье молоко и рассыпчатые корни кандыка, саранки, кожунэ. Клочьями висит рубаха. Итко для защиты от царапающих ветвей завертывался, в свиток береста.

На десятый день спустился Итко с Кэчкильского перевала. Внизу зеленела знакомая долина; клокотали волны Чулышмана. Колотилось сердце у Итко раненым рябчиком, кололи глаза даль, выискивая аильный дымок. Внизу на спуске не выдержал Итко, свистнул, ударил чубарую. Подлетела кобыла к рыжим обгорелым лиственницам… С пожарища взлетела стайка птичек. Валялись обгорелые жерди, на пепле зеленели, общипанные ростки ячменя. Итко, привязав кобылицу, несколько раз в раздумьи обошел пепелище. Одиноко лежали оставленные жернова ручной мельницы; отвернул камень: извиваясь, потянулись в землю красные черви…

Итко, оглядываясь на высохшие коровьи шлепки и овечий черный горох, закричал по-звериному: эхо откликнулось в скалах Чулышмана, в нагорьях и покатилось по вершинкам леса.

Из долины в ущелья убегали в разные стороны верховые тропы. Итко поехал по тем, которые уходили в монгольские степи.

На одной тропе увидел Итко на деревьях зарубки: охотничьи знаки матери. Не давая передохнуть чубарой, поехал по зарубкам. Тропа двоилась, путалась в травах, терялась во мхах, въедалась в ущелья и ныряла в бушующие речки. Но Итко безошибочно отыскивал путь, проверяя по кострищам ночевки.

На третьи сутки весело, гикая и махая руками, подлетел к аилу Итко.

Тохтыш доила корову. Увидев сына, она выронила берестину; корова начала зализывать на траве молоко.

В слезах, но радостная, держась за стремя, Тохтыш приняла на руки сына.

В таежной черни, распугивая зверей и птицу, бабахали выстрелы, трещали пулеметы. Там, где раньше только птица летала да козы носились, переваливали теперь отряды: белые, красные; партизаны за белых; партизаны за красных и просто вольные отряды: «Грабь кого попало!» На белом доме, где сливается Чуя с Катунью, уничтожили полк Красной армии, и белая молочная Чуя день текла бурой пеной. Катунские и чуйские ледниковые поля обильно были политы человеческой кровью.

Кайгородовские отряды кинулись в Уймоны и под напором красных заперлись в Аргутском ущелье.

Парфен перед уходом из Уймонов подобрал из своего десятка троих понадежнее.

— В Аргуте никто не возьмет, но голодом выморят. Айда в верховья Катуни, а там ущельями и хребтами уйдем по Монголии к родным местам.

Ночью на шести лошадях с нагруженными припасами бежало из отряда четверо, — в сутолоке никто не заметил.

Остатки трепаных кайгородовских отрядов с большими хлебными запасами и стадами скота заперлись в Аргутском ущелье. Взорвали и завалили обломками скал тропы и выходы.

В Уймоны, Катонду, Ак-кэм пришли красноармейские полки и горные партизаны, но не берут трехдюймовки Аргутских скал.

Дни, недели и месяцы красноармейцы, умываясь в Катуни и щурясь на восход солнца, говорили друг другу:

— Смотри-ка, как будто там зверь не живет и птица не летает, а на самом деле бандюгов тысячи.

И однажды отряд красноармейцев через каменистые степи Кош-Агача, через тройные ледниковые перевалы, где не ходил до этого человек, зашел с тылу и с Каирских ледников на заре открыл пулеметный огонь. Пулеметный огонь был сигналом. Началось наступление спереди, с Катунско-Аргутских скал. Была война средневековья, когда брали приступом замки: по лестницам и веревкам лезли на полированные скалы. Перетираясь на углах плит, веревки рвались, и люди летели с обрывками веревок в пропасть.

Вышли патроны. Кайгородовцы отбивались, скатывали камни со скал. Люди и камни, камни и люди летели дальше, захватывая новые жертвы для холодных катунских волн. Три дня был бой. Ночами спали в трещинах гор. К вечеру третьего дня под камнями Аргутских скал хоронили убитых, и не осталось от кайгородовцев человека, который бы рассказал, как они жили месяцы в Аргутском стане.

Теперь снова на Аргутских скалах вьют гнезда орлы и пробегают стада коз.

От Аргута двинулись красноармейские отряды на юг, север и восток. Чернью, горной степью убегали разбитые белогвардейские отряды в Китай и Монголию.

В монгольских неприветливых каменистых пустынях кочевали бежавшие с Алтая кочевники. Ездили, кочуя, в погоне за луговыми просторами. Так же дымились аилы, доились коровы, кобылицы, курилась арачка, и ездили друг к другу в гости.

Но каменист и пустынен монгольский Алтай.

Итко в гостях и дома первым затягивал тоскующую песню о Чулышманских нагорьях.

В колючих монгольских ветрах рассыпались белогвардейские отряды.

Вместе с ветром подлетали белые к алтайским аилам, развьючивали выгнанных коней, выбирали из табунов лучших, резали баранов и забирали имущество получше.