Чтение онлайн

Через несколько мгновений опять что-то щелкнуло, и в Овальном кабинете стало тесно из-за заполнивших его агентов службы безопасности и военных.

– Где Феникс? Где Феникс?

Все смотрели на меня с осуждением, как будто я съел его.

– А как вы думаете, где он? – прошипел я сквозь зубы. – Заживо похоронен. И не один, а с главой нашего важного союзника. Идиоты! Спускайте меня обратно!

Кто-то нажал на кнопку, и Овальный кабинет опять опустился на глубину сорока пяти футов. Когда я вернулся в «Цитадель», дела там обстояли далеко не лучшим образом. Я обратил внимание на перевернутые стулья и разбитые очки Марвина Эдельштейна. Канцлер был уже не в силах бороться с клаустрофобией. Уставившись в одну точку, он задыхался. Рядом с ним, не переставая что-то тихо говорить, стоял министр иностранных дел.

– Поднимаемся? – спросил президент, едва сдерживая ярость.

По пути наверх все стояли, словно в лифте. Майор Арнольд тотчас занялся канцлером, которому довольно быстро помогло легкое успокаивающее средство. Министр иностранных дел не сводил с майора пылающего взгляда, пока тот делал инъекцию. За ланчем кто-то обратил внимание на «подавленный» вид канцлера. Естественно, служба безопасности приложила особые усилия, чтобы не допустить к нему прессу.

«Цитадель» отключили на другой же день, а Эд Свайгерт отправился в месячную командировку на радарную станцию на острове Унимак с целью «проверки исправности оборудования», ставшего причиной инцидента, который мог привести к непредсказуемым последствиям в мировой политике. Вряд ли это можно было вменить мне в вину, но у президента, похоже, этот неприятный эпизод ассоциировался со мной. Несколько дней он не звонил мне.

Утром первого дня нового года президент сообщил мне, что собирается нормализовать отношения с Фиделем Кастро.

Я приветствовал столь смелую идею, однако мы выиграли выборы с очень небольшим перевесом голосов, и у меня, естественно, возникли опасения насчет реакции республиканцев на эту инициативу. Как всегда, президент опередил меня.

– Это не должно быть похоже на курс Никсона в отношениях с Китаем, – объяснил он. – Если я скажу что-нибудь хорошее о Кастро, правые сожрут меня с потрохами.

Не самое изысканное выражение, но по существу он был прав. Здесь надо было действовать с большой осторожностью. Президент не желал «никакой румбы, никаких поцелуев», поставив целью «подписание двустороннего договора и обмен послами».

Как ни странно, но он попросил меня сопровождать Марвина в «пробной» поездке в Гавану.

– Вы будете моими глазами и ушами, – сказал он.

Об этом я рассказал Джоан вечером после вкусного ужина. Я знал, что она воспримет новость без удовольствия.

– Дорогой, – заявила она, – ты ведь знаешь, тамошняя еда тебе не подходит.

С Джоан не поспоришь. Когда несколько лет назад мне пришлось по делам отправиться в мексиканскую Гвадалахару, у меня начались большие проблемы с желудком. Пришлось долго лечиться, и мой личный врач предупредил меня, что еще одна такая поездка, и он ни за что не ручается.

– Но, дорогая, я не могу сказать президенту Соединенных Штатов Америки, что отказываюсь от исторической миссии из-за латиноамериканской кухни.

– Увы, не можешь, – стараясь не заплакать, проговорила она, – но я уже представляю, как ты сгибаешься над раковиной или унитазом и тебя выворачивает. Мне трудно это вынести.

Тем не менее, долг есть долг. Мое решение могло разбить сердце Джоан, но она была храброй девочкой и искренней сторонницей Томаса Н. Такера. Тремя днями позже я покинул Вашингтон. В одном из моих чемоданов лежали продукты на три дня и большой запас таблеток. Джоан не из тех, кто отправит мужа в дорогу, не позаботившись о его здоровье.

Удовлетворяя страсть Марвина к секретности, мы летели в Гавану через Бангор, штат Мэн. Там он собирался произнести речь на непривлекательном во всех отношениях форуме, посвященном внешней политике и устроенном Бангорской торговой палатой. После речи, давая интервью местным корреспондентам, он рассказывал, как мечтал провести два дня с удочкой в заливе Пенобскот. Бангорцы недоумевали. «В январе, мистер Эдельштейн?» – спросил корреспондент газеты «Бангор дейли ньюс». Попавшись на нелепости, Марвин ответил, что считает зимнюю погоду «бодрящей». Я возблагодарил Бога, когда после долгой путаной поездки по улицам города, дважды сменив автомобили, чтобы избежать слежки, Марвин наконец поднялся на борт самолета, не имевшего номера, но принадлежавшего Военно-воздушным силам США.

В аэропорту имени Хосе Марти мы были в четыре часа утра. Я устал и жутко хотел спать. Вместо этого пришлось пить виски с министром иностранных дел Гальваном. «Завтрак» состоял из чашки кофе, кстати плохо смолотого, кусочков ананаса и яиц, из которых, не исключено, назавтра должны были вылупиться цыплята.

Министр иностранных дел Гальван в сущности неплохой парень, но болтливый от природы, как большинство латиноамериканцев. Два часа и шесть минут он не закрывал рта. Очень быстро я понял, что он рассматривает «инициативе» как идею команданте Кастро. На самом деле, «инициатива» принадлежала президенту Такеру, и когда представился случай, я счел для себя необходимым указать на это.

Марвин пребольно стукнул меня под столом ботинком, едва не поцарапав мне ногу.

Однако министр иностранных дел Гальван будто ничего не слышал и продолжал весело разглагольствовать о возможных визитах Кастро в Вашингтон и Такера – в Гавану как «демонстрирующих всему миру пример мудрости нового руководства Америки». Марвин ничего не говорил, только кивал головой. Ситуация выходила из-под контроля.

Кашлянув, я попробовал втолковать министру иностранных дел, что президент Такер стремится к реальным результатам, ему не нужна показуха, и мы считаем, что обмен не президентами, а послами был бы отличным началом наших новых отношений.

Министр иностранных дел Гальван несколько раз мигнул, вновь раскурил сигару и заметил, что мы, наверное, устали с дороги.

Как только мы оказались в отеле, Марвин сделал мне внушение, что я, мол, лезу не в свои дела. Пришлось выпрямиться во весь рост и проинформировать его, что я прилетел в Гавану по личному распоряжению президента, у которого нет желания быть загнанным в угол по его, Марвина, милости. Марвин удалился писать телеграмму. Я же залез под одеяло, которое оказалось сырым и пахло плесенью. Конечно, на Кубе влажный климат…