Чтение онлайн

— Шевелись, контра! Не то всажу очередь в говно вражье! Будешь знать, как надо выполнять приказы нашей власти!

— Вы что-то не радуетесь? Иль устали у нас? Не верите? Вот официальный документ, читайте. Вы свободны, реабилитированы. Передержали, правда, немного, но в том вина почты. Долго она идет к нам, — оправдывался оперативник. И все удивлялся усталости человечьей, отнявшей все силы, каких не осталось даже на радость.

Самойлов прочел официальное сообщение Верховного Суда Союза и, повернувшись к оперу, спросил устало:

— Когда документы отдадите?

— Через два часа все будет готово. Но попрошу дождаться утра, чтобы мы успели рассчитаться с вами. Надо выборку сделать. Вы уж извините за задержку. Можете отдыхать пока. Наверху в нашем административном корпусе приготовят для вас все. И постель, и вещи. Не стоит в барак возвращаться. Привыкайте к жизни без решеток. В баню сходите, к парикмахеру. В общем — вы свободны…

Иван Степанович устало вытер лоб ладонью. Глянул за окно. Впервые за много лет увидел небо без решетки. Вздохнул. И, тяжело встав, уронил:

— Спасибо…

— За что? Не я вас арестовал, не я освободил. Я — лишь исполнитель. У каждого из нас своя работа. А уж какая она ни на есть, ее надо выполнять. Сегодняшнее мне было приятнее, чем прежнее. Поверьте. По совести признаюсь, — извинился опер за всех разом.

— Я не за освобождение, за весть благодарил. Ну, а насчет приятностей сомневаюсь. Коль всех нас выпустят, где вы работать будете? Ведь ничего другого не умеете. А кормиться надо, — глянул на оперативника Самойлов с нескрываемой насмешкой.

— Мы без работы не останемся никогда! В этом я не сомневаюсь, — услышал в ответ циничное.

Утром Самойлов покинул зону.

Розовый, безусый охранник, гнавший его вчера с деляны в зону, взял под козырек, отдав честь, извинился за все прежние пакости и издевательства. По-другому извиняться не умел, не научили, не требовала работа…

Человек ехал в машине, впервые без охраны и окриков, без страха и усталости. Впервые сегодня его никто не оскорбил, не назвал скотом и контрой, не издевался…

Самойлов оглядывался на тайгу. Вот и сюда долетело тепло. Разморозило, растопило снега. Вот только в душах человечьих да в памяти никогда уже не растает лед недоверия.

О том будет помнить каждый, кто отбывал долгие сроки по зонам. Все, кому повезло дожить до тепла и выйти на волю, подаренную властями.

— Видно, на свободе работать стало некому, коль нас выпускают. Иначе полный срок заставили бы тянуть. До звонка. Да и кто поверит в то, что власти поумнели. Сердцем повернулись к людям, каких не замечали никогда, — вспомнилось Самойлову услышанное в бараке.

Иван Степанович гнал от себя воспоминания. Но они репьями повисли на душе. Не отпускали из зоны, держали надежнее охраны и автоматов.

«Тьфу ты, черт! Ведь пора о будущем подумать, прикинуть, взвесить все. Чего это я застрял в дне вчерашнем? Нет его, прошел он», — ругал себя Самойлов. И вышел из машины, остановившейся у железнодорожной станции.

Мелькали за окном поезда города и поселки, редкие, обветшалые деревушки с серыми, сгорбившимися стариками, так напомнившими тех — оставшихся в зоне.

Они, завидев поезд, трудно распрямляли спины и, приложив ладони к бровям, как из-под козырьков смотрели вслед убегающим вдаль вагонам.

Что вспомнилось им? Почему забыто стыли в морщинах непрошеные слезы? И лишь стайки светлоголовых ребятишек махали вслед поездам ручонками, желая каждому, всем без разбору, счастливого пути…

Они еще не знали, что не всякая дорога — радость. А потому завидовали пассажирам, мечтали когда-нибудь, став совсем взрослыми, оседлать поезд-сказку.

Вот и кончилась дорога. Обратный путь был много короче того памятного — этапного. Самойлов вышел из вагона, улыбнулся солнечному дню, чистому, словно умытому утру.

«Прощай прошлое», — сказал мысленно.

— Здравствуй! — не поверил глазам Самойлов и подавился приветствием. — «Сходство! Не может быть! Ну откуда ему тут взяться? Ведь это вовсе не его профессия — кадры сельхозуправления. Здесь же сотрудники безопасности, как когда-то слышал от военкома. А этот… Артистом называл себя в зоне…»

— Не узнал, Иван Степанович! Ну, привет! Вот и встретились. Поздравляю! Место тебе подыскал по знакомству. Хорошее! — тянул руку стукач барака…

После того как глухой ночью был арестован механик Абаев, не сказав никому адреса, исчезла из колхоза бесследно вся семья.

Лишь слухи досужие ползли о ней по домам, обрастая морозящими душу подробностями, переплетаясь со сплетнями, выдумками, украшенные деревенскими фантазерами так, что бабы по темну даже по малой нужде под стог в одиночку не решались сбегать.

Куда подевалась семья? Люди говорили разное.

Одноглазая бабка Макариха божилась, говоря, что видела, как Клавдю Абаеву вместе с детьми увозил воронок среди ночи.

— Уж и выла она, бедная, на весь белый свет. Да и то сказать, легко ли ей со своего угла в тюрьму? С детями… А все этот Борис. Все он — треклятый! Из-за него семья нынче мыкаться станет по свету да горе хлебать…

Другие Клавдю во всем винили:

— То ее, прохвостки, дела. Не жилось, как всем путним. Кудерки с утра накрутит на башке, они у ней дрыком, как рога на макухе, торчат. Морду свою шелудивую намажет и пошла по деревне хвостом крутить. В шелковые платья выряжалась — свинья! Даже ногти на ногах красила. И ходила как с-под фонаря. Ни стыда, ни совести. А ить дети. И Борис, дурак, не сумел ей как надо хвоста накрутить, чтоб бабой жила, замужней, а не веретеном… Бесстыжая…