Стоход
Шрифт:
«Плохо! Не то!» — говорил он себе и уединялся в своей маленькой комнатенке в одном из тихих переулков Киева. И тогда Олеся, ставшая его женой и другом, приходила к нему на помощь. Всякий раз она приносила ему новую книгу о жизни какого-нибудь великого мастера искусства, талант которого расцвел в зрелые годы. И это больше, чем любые слова и заверения друзей, успокаивало Григория, утверждало веру в себя.
Перед самым отпуском Олеся принесла газету со статьей о большом строительстве в Березе Картузской.
— Поезжай в отпуск один. Посмотришь, что там теперь делается в наших родных краях, и напишешь то, о чем мечтаешь. Я уверена, что ты напишешь «Песню Морочанского бора». А по пути заедешь в Картуз-Березу, поставишь памятник на могиле отца.
И вот она, станция Береза.
Григорий вышел из вагона. Осмотрелся. И невольно подумал: «Почему назвали Березой этот небольшой железнодорожный поселочек? Ведь вокруг до самого горизонта — ни деревца, ни кустика».
Груз его, мраморная плита с выгравированными буквами, бережно уложенная в огромный ящик, уже лежал в багажном отделении. Григорий решил сначала найти могилу отца, чтобы знать, куда везти плиту. До тюрьмы было семь километров ровной, вымощенной булыжником дороги. Григорий знал, что дорогу эту построили узники Картуз-Березы. Он решил идти пешком.
Но не успел пройти и километра, как его догнала «Победа». Резко затормозив, водитель окликнул:
— Вам далеко?
— В тюрьму! — криво улыбнувшись, ответил Григорий и с любопытством посмотрел на веселого веснушчатого парня в кепчонке, чудом прицепившейся на буйных рыжих кудрях.
— На экскурсию? — уточнил парень. — Могу подвезти.
Влезая в машину, Григорий спросил водителя, здешний он или приезжий.
— Я, можно сказать, прирожденный березняк! — ответил тот с гордостью.
Григорий вздрогнул: вспомнился знакомый с детства, страшный смысл слова «березняк». И он еще внимательней посмотрел на длинное и узкое, словно сплющенное, лицо водителя.
— Родом-то я вологодский. А сюда приехал с гидрогеологами еще до начала стройки. Так что я коренной березняк, — еще раз подтвердил водитель. — А ты что, только в тюрьму, из любопытства? Там теперь скоро будет музей…
Не вдаваясь в подробности, Григорий ответил, что у него тут похоронен отец, и объяснил, зачем он приехал.
Участливо выслушав его и глядя все время только на дорогу, водитель печально сказал:
— Нелегкая у тебя задача. Кладбища-то настоящего нет возле тюрьмы. Рвы да колдобины. Расстреляно там только в войну больше десяти тысяч. А сколько до войны, при ясновельможных, никто не знает.
— А памятник есть?
Водитель молча смотрел вдоль дороги, словно впереди было какое-то препятствие, мешавшее ему говорить, потом неожиданно оживленно ответил:
— Памятник будет. Строим. Вот уже второй год строим. Хочешь, подброшу, посмотришь. А в тюрьму зайдешь на обратном пути.
Машина поравнялась с двухэтажными казармами из красного кирпича, почерневшего от времени. Чувствуя, как холодеет под ложечкой, Григорий посмотрел на бывшую тюрьму, в которой побывали он сам, отец и дед. Высокой каменной ограды, на которой погибла в ту июльскую ночь тысяча пленных, пытавшихся вырваться на свободу, этой окровавленной, изрешеченной пулями, недосягаемой стены не было вовсе. Да и сами казармы словно вросли в землю.
— Что тут теперь? — с трудом ворочая языком, спросил Григорий.
— Какие-то склады. Но скоро будет музей. Вход свободный.
— Да вход сюда был и раньше, только выхода не было! — вздохнул Григорий и, заметив, что водитель притормаживает, добавил: — Так, если можно, я поеду дальше, посмотрю памятник.
— Самого-то памятника еще нет, только фундамент закладываем, — прибавив газу, ответил водитель.
Вдоль дороги мелькали кусты ольхи, кочки да заросшие лозняком болота. Лишь изредка попадались сизовато-черные пашни. Увидев аиста, Григорий, словно встретил самого задушевного друга детства, долго оглядывался. Водитель спросил:
— Что там?
— Аист.
— Вон еще один, наш собственный, — кивнул водитель вперед, — аист нового типа.
Григорий присмотрелся и вдалеке увидел подъемный кран, похожий на поднявшего голову серого аиста.
Машина выскочила на широкую и гладкую, как река в тихую погоду, асфальтированную дорогу.
— Откуда тут такое шоссе? Куда оно идет? — изумился Григорий.
— От железной дороги к Березовской ГЭС.
— Я слыхал, что здесь строится большая электростанция. Но не представлял, что уж так, на широкую ногу. Это ж было самое страшное место во всей Западной Белоруссии и Украине.
Широкий сверкающий асфальт привел к огромному котловану, в котором работали десятки кранов, экскаваторов, множество бульдозеров, самосвалов и других машин. За котлованом раскинулся рабочий городок из новеньких кирпичных домиков, крытых белым шифером. Прямые улицы с молодыми топольками вдоль тротуаров.
— Ну как, по-твоему, памятник получится достойный? — кивнул водитель на фундамент из крупных блоков. — Эту стройку и называют памятником тем, кто погиб в Картуз-Березе. Разве плохой памятник — электростанция, которая даст свет нескольким областям.
— Свет из Березы Картузской… — мечтательно прикрыв глаза, тихо произнес Григорий Крук. — Свет из Картуз-Березы! А раньше знаешь как было, до тридцать девятого?
— Кое-что слышал… А теперь вот — свет… Ну вот что, ты поброди, осмотрись и приходи ко мне ночевать. Вон в тот домик, крытый толью. Это наше холостяцкое общежитие. А мне надо поставить машину. Только приходи не позже шести, чтобы успеть в столовку.
Оставшись один, Григорий долго смотрел на стройку, и в душе его, словно какая-то новая волнующая мелодия, звучали слова: