Чтение онлайн

Левый берег Волги для нас играет роль Большой земли. Там все: и тяжелая артиллерия, и аэродромы, и госпитали, и штаб фронта, и основные базы тыла.

Мы с надеждой смотрим на туманную полоску берега, которая нас кормит, снабжает боеприпасами, поддерживает огнем катюш, дальнобоек, присылает истребители и штурмовики «илы».

Наши реактивные минометы сводят фашистов с ума. Мы часто слышим, как при очередном залпе немцы кричат «катуша-а!» и разбегаются кто куда. По ночам прилетают двукрылые ПО-2 и сбрасывают бомбы. Эти машины нас умиляют. Они бесшумно подкрадываются к немецким позициям и наводят панику. Мы ни разу не видели, чтобы наш милый «русфанер» был сбит.

Сегодня пришла почта. Журавский идет по коридору и размахивает письмами.

— Быков, тебе плясать! — кричит он мне.

Я подскакиваю к нему и протягиваю руку. Но он ударяет пачкой писем по моей ладони и шипит:

— Ты что же не выполняешь уговора?

Я стою и хлопаю глазами.

— Мы не уговаривались, — выдавливаю я.

— Все пляшут, и ты пляши.

Дядя Никита издали наблюдает за нами.

— Я не умею.

Журавский смотрит на мою петлицу и продолжает:

— Ну, как хочешь, я пойду.

Он делает два шага вперед, задевая меня локтем.

— Отдай! — умоляю я.

Но он только взмахивает письмами у меня под носом:

— Подождешь!

Тут происходит неожиданное. Семушкин быстро отмеривает несколько шагов и преграждает дорогу связному. Его глаза мечут искры, рука тяжело ложится на плечо Журавского.

— Ты что же это надумал?

Связной презрительно кривит губы.

— Не твое собачье дело!

— Собачье? — переспрашивает дядя Никита. — Ты говоришь, собачье?

На лбу Семушкина выступают красные пятна. Он одной рукой приподнимает связного и сильно встряхивает. Ноги Журавского отрываются от пола, и весь он точно порожний мешок.

— Отдай! — рычит младший сержант и ставит Журавского на место. — Ишь ты, что надумал. В письмах горе да слезы, а он на тебе, пляши. Я тебе попляшу.

Тот отряхивает шинель и сует в мои руки конверт.

— Я же пошутил, а вы и взаправду подумали.

— А «собачье дело» тоже, чай, шутка?

Журавский поспешно отходит от грозного дяди Никиты.

— Собачье или нет, а я это вам припомню, — огрызается он.

— Припоминай, припоминай, треклятая твоя душа! — ругается дядя Никита.

Журавский скрывается за поворотом, мы идем к своим окнам.

— Ишь ты, — не унимается Семушкин. — Мало того, что издевается над человеком, так еще и оскорбительством занимается. Ну погоди, мошенник, дойдут мои руки до твоей шкуренки. Я те, каналья ты этакая, покажу, где раки зимуют.

Он хлопает руками по карманам шинели в поисках кисета. Я с восхищением и благодарностью гляжу на него и разрываю конверт, на котором крупным ровным почерком написан адрес нашей полевой почты. Сережка исподлобья смотрит на мои руки и сопит. Это меня нервирует. Хочется обругать его, но, встретившись с его кислым взглядом, я успокаиваюсь.

Письмо от матери. Она пишет, что жива-здорова, что Кольку Булахова — это мой школьный товарищ — убило, что хлеб и продукты выдают по карточкам. Между строк я читаю жалобу на трудную жизнь, хотя мать словом не обмолвилась о тяготах и своем материнском горе. Две строчки вымараны черной краской. Это военная цензура. «Что бы она могла написать такое?» — раздумываю я.

— Матушка? — спрашивает Семушкин.

Я киваю головой. Потом складываю исписанный листок в конверт и бережно прячу его в старый потрепанный блокнот, который храню в вещевом мешке. Мне почему-то грустно, хотя письмо написано в бодром, успокаивающем духе. Вспоминаю Кольку. Мы с ним вместе гоняли голубей и ловили плотичек. Однажды к нам на рыбалку прибежал Жучок — Колькин дружок и, увидев нас, закричал: «Вам обоим повестки пришли!» Мы не поверили, однако он так убежденно расписал нам эту новость, что мы, мигом смотав удочки, побежали по домам.

Он не соврал. Кольку по каким-то причинам взяли на день раньше меня. И больше мы не виделись. А теперь его нет. Может быть, завтра также не будет и Митяйки Быкова, и Подюкова, и Семушкина.

Политрук Ткачев приносит газеты. На шее у него висит автомат, отливая вороненой сталью. Мне очень хочется иметь это оружие, но покамест на всех не хватает.

Ткачев протягивает «Известия» дяде Никите и говорит:

— Интересные ново…

Он не договаривает. Несколько снарядов ударяются о стены нашей развалины. Один из них попадает в простенок между нашими окнами. Меня отбрасывает на груду бумаг. Брызги кирпича царапают лицо и руки. Вихрь пыли бешено крутится вокруг нас. Кто-то кричит «немцы!», кто-то стонет. Я вскакиваю и ищу глазами своих приятелей. Подюков лежит на полу, рядом с ним политрук, а над ними на корточках сидит дядя Никита.

— Сережка! — кричу я.

Он поднимает голову и таращит на меня глаза.

— Цел? — спрашиваю я.

Он пыхтит, ощупывая руки и ноги.

— Угу, вроде бы цел.

Подхожу к Семушкину, но он мотает головой и командует:

— К окнам, робята!

По коридору пробегает Федосов.

— Приготовиться к атаке! — на ходу приказывает он и убегает в левое крыло.

Я через плечо смотрю на Ткачева. Его лицо покрылось пылью, изо рта выползает красная змейка крови. Семушкин оттаскивает его за выступ стены.

Клубы дыма и пыли рассеиваются. Подюков подходит ко мне и шепчет:

— Убило политрука?

— Не знаю. Иди к своему окну!

Но Сережка жмется ко мне и кладет карабин на подоконник. Я делаю вид, что не замечаю его, хотя самому хочется, чтобы он стоял тут, рядом. Пока мы ничего не видим, но для порядка делаем по выстрелу.

Вот впереди замелькали сизые мундиры фрицев. С каждой минутой их становится больше и больше. Иногда долетают до нас пьяные выкрики и команды офицеров.

К нам подбегает Журавский.

— Переходите в левое! — каким-то чужим голосом говорит он. — Лейтенант приказал.

Мы лязгаем затворами и бежим за ним, перепрыгивая завалы, кучи кирпича и мусора.

— Где Семушкин? — встречает нас Федосов.

— Он на позиции… с политруком остался, — объясняю я, — ранило его.

— Кого ранило?

— Ткачева.

Федосов на мгновение задумывается, потом решительно говорит:

— За мной!

Вражеские снаряды один за другим встряхивают нашу «цитадель». Над нами трещит потолок и пластами осыпается штукатурка вместе с дранкой. Федосов указывает нам на комнатушку с одним окном.